22 августа. Встретился с Наполеоном в двенадцать часов дня. Он продолжает вставать с постели в четыре часа утра и затем принимается за чтение книг и письменную работу. Пожаловался мне, что вынужден дать указание своим слугам перелицевать свою шинель, так как на острове нет ткани зелёного цвета, за исключением ткани того цвета, который французы называют цветом гусиного помёта. Говорил о своём практически содержанием под стражей в таком ужасном обиталище: «В нём что-то есть от дикаря. Когда я был первым консулом, а затем императором, то, находясь в состоянии войны с Англией, я стремился нанести ей столько вреда, сколько было в моих силах. Но теперь, будучи простым Наполеоном Бонапартом, когда повсюду наступил мир, какое они имеют право содержать меня под арестом как военнопленного. По существу великая страна ведёт войну против одного человека.

Я размышлял о своём поведении в отношении англичан, и мне не в чем себя упрекнуть, за исключением того, что я относился к ним, к моим врагам, слишком великодушно».

Наполеон затем заявил, что вскоре у англичан будут раскрыты глаза и они воочию увидят, что на самом деле представляет собой он, Наполеон. «Они увидят, — утверждал он, — всю глупость и несправедливость моего содержания на этом острове; на острове столь отвратительном, что я не могу сравнить его ни с чем, разве что с физиономией негодяя, которого ваши министры прислали сюда в качестве губернатора. Прозрение англичан и огромные расходы на мое содержание станут причиной того, что меня вывезут отсюда».

В ответ я заявил, что я опасаюсь того, что нынешняя нестабильная политическая ситуация в Англии может послужить сильнейшим фактором против того, чтобы ему разрешили переехать в Англию. «Ба, — возразил Наполеон, — ваши министры не настолько глупы, чтобы поверить тому, что я опущусь до того, что встану во главе сброда, даже если этот сброд пожелает, чтобы его возглавил иностранец, что вообще маловероятно. Даже во Франции я отказался делать это. Я слишком дорожу своей репутацией, которую я оставлю потомкам, чтобы поступать как мелкий авантюрист. Нет, нет, моим препятствием для переезда в Англию является ненависть, испытываемая ко мне со стороны ваших министров, и их страх перед той информацией, которую я мог бы представить. Они боятся, что я скажу: «А вот это было неправдой»^[36] в ответ на их толкование многих политических событий.

Как вы думаете, — спросил он меня, — что именно более всего на свете мне бы доставило удовольствие?» Я был уже готов ответить, что он имеет в виду свой отъезд с острова Святой Елены, когда он сказал: «Иметь возможность бродить инкогнито по Лондону и в других местах Англии, заходить с другом к владельцу ресторана, обедать на глазах у всех за полгинеи или за гинею и слушать разговоры посетителей ресторана; обойти все рестораны, меняя их почти ежедневно, и таким образом слушать собственными ушами, как народ свободно и без напряжения, в минуты беспечности, высказывает свою точку зрения; слушать объективное мнение людей обо мне и об удивительных событиях последних двадцати лет».

Я предположил, что он бы услыхал много плохого и много хорошего в свой адрес. «О, что касается плохого, — ответил Наполеон, — то это меня не волнует. Я к этому слишком привык. Кроме того, я знаю, что общественное мнение будет меняться. Страна будет точно так же питать отвращение к клеветническим статьям против меня, как раньше она с жадностью читала их и верила им. Общение с народом, — добавил он. — и воспитание моего сына доставили бы мне величайшее удовольствие. У меня было намерение заниматься именно этим, если бы я оказался в Америке.

Я испытал самые счастливые дни в своей жизни в возрасте от шестнадцати до двадцати лет во время полугодичных отпусков, когда я, бывало, ходил от одного владельца ресторана к другому, жил скромно и платил за квартиру три луидора в месяц. Это были самые счастливые дни в моей жизни. Я всегда был настолько занят, что никогда не был действительно счастлив, когда занимал трон. Это не то, что я должен упрекать себя за плохие дела, когда сидел на троне; наоборот, я возвратил пятьдесят тысяч семей на их родину, и те улучшения, которые я совершил для Франции и жизни французского народа, говорят сами за себя. Конечно, я вёл войны, в этом нет никаких сомнений: но почти в каждом случае я или был вынужден делать это, или я ставил перед собой большую политическую цель.

Если бы я умер в Москве, — продолжал он, — я бы оставил после себя репутацию полководца, не имеющего равного в истории. Там пушечное ядро должно было оборвать мою жизнь: когда человек, подобный мне, умирает, сражённый бедой, его репутация уменьшается. Тогда я никогда не подвергался опасности. Позднее, несомненно, в сражениях при Лютцене и Баутцене с армией рекрутов и без кавалерии я восстановил свою репутацию, и военная кампания 1814-го года с такими неполноценными силами не приуменьшила её».

Я сказал, что большинство людей во всём мире было удивлено тем, что он не подписал мирный договор в Шатильоне, когда, судя по всему, он оказался в отчаянном положении. Наполеон ответил: «Я не мог согласиться на то, чтобы оставить империю меньше той, какой она была, когда я вступил на престол; я поклялся сохранить её. Более того, союзные державы каждый день предъявляли на переговорах новое условие, которое было ещё более неприемлемым, чем предыдущее. Вам может показаться странным, но я заверяю вас, что я не подписал бы тот договор и сейчас. Если бы я оставался на троне после возвращения с Эльбы, то я должен был удержать его, так как нашёл его в целости, но всё же это был не я, кто первоначально основал престол. Моей большой ошибкой было то, что я не заключил мир в Дрездене. Я ошибся, когда подписал то военное перемирие. Если бы я тогда пошёл на заключение мира, то мой тесть не стал бы выступать против меня».

Наполеон затем заявил, что, несмотря на оккупацию Парижа союзниками, он всё же добился бы своего, если бы не предательство Мармона, и вытеснил бы союзников из Франции. Для этого он уже подготовил план. Он должен был войти в Париж в глухую полночь. Жители города, включая весь его сброд, должны были в то же время из своих домов атаковать союзников, которые, сражаясь с войсками, знакомыми с местными условиями, были бы полностью разбиты и вынуждены покинуть город, понеся колоссальные потери. Весь сброд Парижа был готов к этому. (Припоминаю, что он также сказал, что при этом он бы отрезал от союзников их артиллерийский парк.) Как только союзники были бы выдворены из Парижа, так сразу же вся страна поднялась бы против них. «Я упомянул об этом плане, — добавил он, — барону Колеру, который признал его опасным. Мармон должен стать объектом отвращения со стороны потомков. Пока Франция будет существовать, имя Мармона не будет упоминаться без содрогания. Он чувствует это и в эту минуту, — добавил он, — он самый несчастный человек на свете. Он не может простить самого себя и он завершит свою жизнь, как Иуда».

Я взял на себя смелость спросить Наполеона, какое, по его мнению, у него было самое счастливое время в его жизни после того, как он вступил на престол Франции. «Поход из Канн в Париж», — ответил он.

«Когда Каслри был в Шатильоне с послами союзных держав, я, добившись некоторых военных успехов, практически окружил город. Каслри очень боялся, как бы я не захватил его и не сделал его военнопленным. Так как он не был аккредитован в качестве посла и не был облечён никакими дипломатическими поручениями для Франции, то я мог взять его в плен как врага. Каслри отправился к Коленкуру и заявил ему, что он оказался в затруднительном положении, поскольку опасается, что я могу принять меры, чтобы захватить его силой. Каслри признал, что я имел полное право сделать это. У него не было возможности покинуть Шатильон без того, чтобы не попасть в руки моих войск. Коленкур ответил, что он придерживается того мнения, что я не буду трогать его, но он не может отвечать за мои возможные поступки. Немедленно после этого разговора Коленкур написал мне о том, что сказал Каслри, и том, что именно ответил ему Коленкур. В ответ я сообщил Коленкуру, чтобы он сказал лорду Каслри, что тот может не волноваться и оставаться там, где он находился: я буду рассматривать его как посла. В Шатильоне, — продолжал Наполеон, — говоря о свободе, которой пользуются в Англии, Каслри надменно заявил, что она не та вещь, которая более всего ценится в Англии, что свобода — это обычай, с которым англичане вынуждены мириться, но ею стали злоупотреблять, и англичане не будут нести ответственность за неё перед другими странами».