Я закричал, чтобы предупредить Поля, и услышал рычание, какое может издать дикий зверь. В ответ тоже раздалось рычание. Я увидел, как темное пятно быстро пересекало корт, а ослепительная вспышка многоцветных тонов с такой же быстротой ринулась навстречу тени. И тогда тень и вспышка встретились. Послышались звуки невидимых ударов. Сетка упала у меня на глазах. Испуганный, я бросился к дерущимся, крича:

— Ради бога!

Но их сцепившиеся тела задели меня, и я упал.

— Не вмешивайся, старина! — услышал я голос Ллойда Инвуда из пустоты. А затем раздался голос Поля:

— Да, да, с нас довольно примирений!

По голосам я понял, что они разошлись в разные стороны. Я не мог обнаружить Поля и поэтому приблизился к тени, которая представляла Ллойда. Но с другой стороны я получил ошеломляющий удар по челюсти и услышал сердитый окрик Поля:

— Да уберешься ты наконец?

Затем они снова сошлись. Шум ударов, стоны и тяжелое дыхание, быстрые вспышки и перемещения тени ясно говорили о беспощадности борьбы.

Я начал звать на помощь, и Джеффер Бедшоу прибежал на площадку. Я заметил, что он как-то странно смотрел на меня. Но он столкнулся с дерущимися и полетел на землю головой вперед. С отчаянным воплем, крича «О боже, вот оно!», он вскочил на ноги и понесся вон с площадки.

Мне ничего не оставалось делать, как беспомощно застыть на месте и следить за борьбой. Полуденное солнце с ослепительной яркостью заливало пустой теннисный корт. И он был пуст. Я мог видеть только радужные вспышки и теневое пятно, пыль, поднятую невидимыми ногами, и колебания проволочной ограды, которую они раз или два задели. И это было все, а скоро и этого не стало. Не было больше вспышек, а тень вытянулась и застыла. И я вспомнил их решительные детские лица, когда они крепко держались за корни растений в холодной глубине пруда.

Меня нашли через час. Случившееся как-то дошло до слуг Тичлорна, и все они разбежались. Джеффер Бедшоу так и не выздоровел после второго потрясения. Он заключен в сумасшедший дом без надежды на выздоровление. Тайны чудесных открытий умерли вместе с Полем и Ллойдом, так как обе лаборатории были разрушены убитыми горем родственниками. Что касается меня, я больше не интересуюсь химическими исследованиями, и о науке в моем доме не говорят. Я возвратился к своим розам. Для меня достаточно хороши краски природы.

Джек Лондон

До Адама

«Это – наши предки, и их история – наша история.

Помните, что однажды мы спустились с деревьев,

А в гораздо более далеком прошлом,

Наши прародители выползли из моря

И начали свой путь по суше.»

ГЛАВА I

Видения! Видения! Видения! Сначала, теряясь в догадках, я недоумевал – откуда это множество видений, роящихся в моих снах – ведь ничего похожего я никогда не видел наяву. Они мучили меня с детства, превращая сны ребенка в череду кошмаров, а позже убедили в том, что я отличаюсь от себе подобных, являясь существом неестественным и проклятым.

Только днем ко мне приходило какое-то подобие успокоения. Ночью же я погружался в царство страха – и какого страха! Я могу с уверенностью предположить, что никто из ныне живущих никогда не испытывал ничего подобного, потому что мой страх – страх далекого прошлого, это ужас, царивший в молодом мире, вернее в пору юности Молодого Мира. Короче, я говорю о страхе, который безраздельно властвовал во времена известные под названием Среднего Плейстоцена. Что это значит? Пожалуй, все же необходимо кое-что объяснить прежде, чем я начну рассказ о своих снах. Иначе, вы не сможете понять того, что мне известно слишком хорошо. Ведь я пишу это, а все персонажи и события того, другого, мира встают передо мной как величественная фантасмагория, хотя я не сомневаюсь, что для вас они будут всего лишь грубыми, неразумными существами. Да и что для вас дружба Вислоухого, красота Быстроногой, похоть и свирепость Красноглазого? Пустой звук и не более того, так же как и поступки Людей Огня или Древесных Людей, или невнятный говор на Совете Племени – для вас, не знающих спокойствия холодных пещер в отвесных скалах и сумятицы водопоев в конце дня, ведь рассветный ветер никогда не пронизывал вас на вершинах деревьев, и вы не ощущали сладости вкуса молодой коры на ваших губах.

Думаю, вы быстрее поймете, о чем речь, если я начну с рассказа о детстве, ведь для меня именно там все и началось. Днем я был таким же мальчишкой как все остальные. Но во сне я становился другим. С тех самых пор как я себя помню, ночь для меня была подернута ужасом. Лишь изредка мои сны окрашивались в легкие тона радости. Обычно они были наполнены страхом – и страхом таким странным и чуждым, что его не с чем было сравнить. Страх, который я иногда испытывал в обычной жизни не имел ничего общего с ужасом, который охватывал меня во сне. Он выходил далеко за пределы всего, что я мог ощутить в реальной жизни.

Я был городским мальчишкой, ребенком, которому даже деревня казалась неисследованной землей, но я никогда не видел городов в своих снах, и ни один дом ни разу не возник в моих видениях. Больше того, ни один человек никогда не смог проникнуть сквозь полог моего сна. Я, видевший деревья только в парках и на иллюстрациях книг, блуждал во сне сквозь неоглядные леса. Удивительно, но деревья из сновидений были не туманными пятнами, а пронзительно отчетливыми образами. Я почти ощущал их. Я видел каждую ветку и прутик, я мог различить любой листик на дереве.

Я отлично помню, как впервые увидел дуб. Пока я рассматривал его листья, ветви и бугристый ствол, ко мне вдруг пришло беспокоящее своей живостью понимание того, что точно такое же дерево я видел бесчисленное количество раз в своих снах. И я уже не удивлялся, когда впоследствии, увидев впервые ель, тис, березу или лавр, сразу узнавал их. Я видел их всех прежде, видел точно такими же, каждую ночь, во сне.

Это, как вы уже догадались, нарушает основное правило сновидений, а именно, что во сне каждый видит только то, что он видел в жизни или же различные комбинации того, что он пережил наяву. Но все мои сны ломали этот закон. В моих снах я никогда не видел НИЧЕГО из того, что видел в жизни. Во сне и наяву я жил разными жизнями, и ничто не могло избавить меня от этого. Я был соединяющим звеном между двумя мирами.

С раннего детства я знал, что орехи берут у бакалейщика, а ягоды у зеленщика, но, несмотря на это, во сне я рвал орехи с деревьев или собирал их на земле и поедал, и точно также я ел ягоды с кустов и с виноградных лоз. А ведь я ничего этого не знал! Помню, как впервые увидел чернику на обеденном столе. Никогда раньше я ее не видел, но и одного взгляда оказалось достаточно, чтобы тотчас пришли воспоминания о снах, в которых я пробирался по болоту, пригоршнями поедая чернику. Моя мать поставила передо мной блюдо. Я зачерпнул ложкой ягод, но прежде чем поднес ее ко рту, уже знал какими они будут на вкус. И не ошибся. Он был точно таким же, каким я ощущал его тысячи раз во сне.

Змеи. Вообще-то я слышал об их существовании, но в снах я был просто замучен ими. Они подстерегали меня на лесных полянах, прыгали, бились под ногами, скользили по сухой траве или по скалам, преследовали меня на верхушках деревьев, обвивая стволы огромными блестящими телами, загоняя меня все выше и выше, все дальше и дальше на колеблющиеся и потрескивающие ветки, и земля оказывалась на головокружительном расстоянии подо мной. Змеи! – их раздвоенные языки, бусины их глаз и сверкающая чешуя, их шипение и их шуршание – как хорошо я уже знал все это во время своего первого посещения цирка, когда увидел как заклинатель змей заставляет их танцевать.

Они были старыми друзьями, эти враги, наполнявшие мои ночи страхом.

О, эти бесконечные леса, и их постоянно посещаемый ужасом мрак! Ради чего я блуждал в них, робкое, преследуемое существо, замирающее от малейшего шороха, пугающееся собственной тени, запуганный, вечно настороже, готовый мгновенно удрать ради спасения жизни? Ведь я был добычей для всех обитателей леса и трепеща от страха спасался бегством от вышедших на охоту зверей.