Серый мир схлопнулся, и я снова увидел пыльный зал, ошарашенное лицо Владимира Георгиевича и Вику, которая вцепилась в свои плечи так, что пальцы побелели.
С моих волос и одежды на пол сыпался иней. Кровь в жилах застыла, температура в зале упала до отрицательной. Кажется, даже на улице сейчас было теплее. Внутри было пусто: я вычерпал силу стихий до самого донышка и прану почти в ноль просадил. Остатки я направил на приведение тела в порядок. Эти люди не увидят ни малейшего проявления моей слабости. А еще я чувствовал, что в гармониуме что-то изменилось.
Саднила кожа на лбу. Я потрогал — под пальцами крошилась засохшая кровь. Надеюсь, предки не вырезали мне печать изгоя прямо на коже, после отречения.
— Все? — почувствовав, что челюсть снова может шевелиться, спросил я хранителя. Голос прозвучал ровно и спокойно.
Владимир Георгиевич смотрел на меня так, будто я только что совершил святотатство на его глазах. Как минимум публично изнасиловал стадо свиней. Из его рук черным пеплом осыпался мой тотем — предмет, создававшийся при рождении кровного родича или вступлении в род. И, кстати, имевший еще одно назначение: если ребенок был не от крови рода, при создании тотема он погибал.
— Ты… ты разорвал связь, — прохрипел он. — Суд предков оправдал тебя! Но ты отрекся⁈
— Ты все верно понял, хранитель, — я сошел с постамента и направился к выходу. — Больше меня здесь ничего не держит.
Родственники расступались передо мной как перед чумным. Георгий Алексеевич выглядел так, будто его пыльным мешком по голове саданули. Даже Агнесса постаралась стать как можно более незаметной. Хранитель Традиций попытался было что-то сказать мне в спину, но я даже не замедлил шаг.
У самых дверей я притормозил рядом с Викой. На ее лицо постепенно возвращался румянец, хотя от царящей в зале температуры слегка потряхивало. Я обнял ее, делясь своим теплом. На несколько минут она приникла к моей груди, опустив на нее белокурую голову. Как в детстве.
— Я люблю тебя, — тихо сказал я ей. — Я отрекся от рода, но не от семьи. Вы всегда будете в моем сердце. Передавай привет Сашке. Скоро увидимся.
Я вышел в коридор, чувствуя, как с каждым шагом с моих плеч будто спадает невидимый груз. Где-то там, наверху, меня ждали титул барона, свадьба и новая жизнь. А этот род пусть и дальше живет в своей башне, построенной на склепе. Я больше не один из них
Глава 2
Внезапное наследство
Вика, конечно, примчалась ко мне тем же вечером, не утерпела. Любопытство ее прямо распирало. Как не лопнула только по дороге?
Они обнялись с Истоминой, как старые подруги. Хотя и виделись всего один раз. Я вот не понимаю: все девчонки такие лицемерки, или они более чувственные и лучше проникаются к людям? Или обе, увидев, как другая близка для меня, внесли вторую в некий внутренний реестр: «близкие подруги»? Загадка.
Вика хотела знать все. Все подробности! Она только спросила, насколько я доверяю Марии, и, услышав «полностью», перестала на нее коситься, как будто так и надо было. Так что она засыпала меня вопросами о том, что произошло три дня назад. Когда я рассказал, что именно дед, по сути, убил отца, она некоторое время мрачно молчала, а затем выдала:
— Ну и правильно ты уконтропупил старую сволочь! Туда ему и дорога. Тварь. Сделаю подношение на саркофаге папы и расскажу ему, что ты отомстил за его смерть.
— Но больше никому! — обеспокоенно сказал я.
— Больше никому, — подтвердила она, энергично кивнув головой. — Алекс, ну не дура я, ты что!
Услышав, что у меня все это время жил Игорь, и про мое «убирайся в башню», Вика распахнула глаза, а затем задумчиво произнесла:
— А старик-то в башне так и не появился. Я бы знала. Не могу поверить, что человек, который нас с тобой на руках держал и учил, смог вот так отравить и отвести на заклание! Это… слушай, все старшие бояре такие твари, а? Это что — возраст, размягчение мозга? Нет, практичность — это круто и правильно, но должна быть мера!
— Знаешь, я думаю, от человека много зависит, — ответил я, подумав. — Кто-то становится вот таким «идеальным слугой», кто-то вообще перестает считать других людьми, они для него только строки в балансе собственных выгод и неудобств. Даже родичи. А кто-то остается человеком до конца жизни, как наш отец. Быть нормальным человеком очень неудобно, хлопотно и нерационально. Но… я предпочту так, чем как дед. Я до сих пор его поступки переварить не могу. Тошнит. А что касается Игоря… Вот если бы я его убил, я бы поступил правильно и рационально. Он опасен. И вполне было за что. Его внезапное «благодеяние» в конце вообще ничего не значит — он же не знал, что Геллер переписал мне печать. Он-то думал, что я бы так и так сдох, только, по его мнению, «по-благородному». Но я решил остаться человеком. Пусть он живет. В конце концов, помимо его предательства было все: и руки, которые держали меня в детстве, и мудрый голос наставника. Да и Марии он помог просто так, хотя мог и не делать этого. Да даже его последний порыв и отношение к происходящему как к «дерьму» — все это хоть чего-то стоит. Хотя бы сохранения жизни вопреки личной выгоде и практицизму. Но я очень надеюсь, что мы с ним больше никогда не увидимся. Простить я его не могу.
— Ты смотри, Орлов! — весело встряла Истомина. — Будешь такое говорить, я решу, что ты особенный, и того и гляди в тебя влюблюсь. И тогда плакала твоя… — она осеклась, сообразив, что про свадьбу я ничего Вике не рассказывал, и закончила: — веселая жизнь.
Ближе к концу рассказа Вика неожиданно выпалила:
— Слушай! А дядя Гоша, получается, в курсе был? Просто у меня тут некоторые его речи и поступки с твоим рассказом сошлись.
— Я думаю, и он, и хранитель были в курсе схемы. Георгий Алексеевич активно участвовал, прикрывал, грел место. Как послушный сын. А брат деда, скорее всего, привлекался для консультаций по ритуалам и был в курсе «в общем и целом». Ну и он же должен был подменить дедов тотем, чтобы родичам показать после «смерти».
— А Викентий? Агнесса? Семен? — она сощурила глаза в приступе праведного гнева.
— Остальные, полагаю, были либо не в курсе, либо, как Агнесса, чуяли что-то или знали, но совсем без подробностей. Но точно я не знаю. Викентий, судя по всему, вообще в схеме не участвовал, более того, дед подкинул мне улики, чтобы перевести стрелки за убийство отца на него. А что?
— Да мы с Викентием Алексеевичем, кажется, нашли общий язык и вроде как сотрудничаем в рамках совета рода. Если бы он участвовал в схеме, я бы… нет, не отшила его, но опасалась бы и постоянно подстраховывалась.
— Так ты и не расслабляйся. В деловом отношении он тебя кинет, как только выгода от кидка перевесит выгоду от сотрудничества, — открыл я сестре Америку.
— Ну, это-то нормально, — отмахнулась сестра. — Это уж как водится. Хотя мне кажется, он мне даже немного симпатизирует. Его потомки тупые как пробки, а я — умница и солнышко! — и она задрала вверх указательный палец.
Когда я закончил рассказ, девчонки какое-то время сидели молча, переваривая услышанное. А затем Вика своим «особенным», вкрадчиво-слащавым тоном пропела:
— Бра-атик. Телепорт, говоришь, сутки заряжается? А дедуля сидел как паучок в логове. Интересно, а что этот паучок в норку наволок? А? А-алекс? — вздохнув, добавила: — Впрочем, ты наверняка все самое вкусное уже утащил в свою норку.
Я рассмеялся. Сестра, как всегда, перевела разговор на материальные ценности. Но я был совершенно не против.
— Не поверишь, но нет, — ответил я. — Не в смысле, что вкусного нет. Я просто даже не заходил туда с эпичной битвы за мою душу. Ждал тебя. Мне кажется, если мы там что-то найдем, часть по справедливости должна достаться семье. Не роду — этим упырям я снега зимой не поднесу, — а тебе, Сашке и маме.
