Саша сунул руки в карманы куртки и повёл его к дереву в углу двора.

— Видишь? — сказал он, указывая наверх. — Кормушка всё ещё висит. Ты тогда так возилась с ней, будто строила дворец для птиц.

Кормушка.

Ещё один осколок чужой жизни.

Итой поднял взгляд. На ветке действительно висела простая, выкрашенная вручную деревянная конструкция. Ничего особенного. Но, судя по голосу Саши, для Даши это было важно.

— Приятно, что она всё ещё здесь, — ровно ответил он.

Саша посмотрел на него искоса.

— Ты совсем не помнишь, да?

Опять проверка.

— Обрывками, — сказал Итой. — Скорее ощущения, чем что-то определённое.

Саша кивнул, но не выглядел убеждённым. Несколько секунд они шли молча.

Потом он всё же заговорил:

— Знаешь, после аварий люди меняются. Я понимаю. Правда. И если ты чего-то не помнишь — это тоже можно понять.

Итой насторожился.

Слишком спокойно.

Слишком осторожно.

Так говорят перед ударом.

— Но? — тихо спросил он.

Саша остановился.

Повернулся к нему лицом. Во дворе было темно, но света из окна хватало, чтобы увидеть выражение его глаз.

Там были боль, растерянность и нарастающий страх.

— Но иногда, — сказал он так же тихо, — когда ты смотришь на меня… мне кажется, будто ты вообще не моя сестра.

Мир не дрогнул, не покачнулся и не остановился.

Но что-то внутри Итоя на миг застыло ледяным шипом.

Вот оно.

Случилось раньше, чем он рассчитывал.

Саша не был глупцом. И видел слишком много.

Итой медленно перевёл на него взгляд.

В такие мгновения особенно важно не торопиться. Не спорить. Не защищаться слишком резко.

— Возможно, мне и самой иногда так кажется, — произнёс он после короткой паузы.

Это был рискованный ответ.

Но правда, смешанная с ложью, почти всегда звучит убедительнее всего.

Саша едва заметно вздрогнул. Он явно ожидал чего угодно — обиды, раздражения, оправданий, — но не этого.

— Я не это имел в виду, — быстро сказал он.

— Знаю, — ровно ответил Итой. — Но я действительно чувствую себя странно. Будто всё вокруг знакомо… и одновременно нет. Мне нелегко, Саша.

Мужчина смотрел на него ещё несколько долгих секунд.

Потом медленно выдохнул.

— Ладно, — сказал он. — Прости. Я не должен был так говорить.

Должен был.

И очень правильно сделал.

Теперь Итой знал наверняка: времени на ошибки больше нет.

На обратном пути к дому он почти не слушал, что говорил Саша. Всё внимание было направлено внутрь.

Он прокололся уже дважды.

На вилке.

На взгляде.

А значит, дальше будет только сложнее.

Дом, семья, привычки Даши, её вкусы, её прошлое, её отношения — всё это было не фоном, а сетью. Слишком плотной, слишком живой, чтобы пройти через неё бесследно.

И самое неприятное заключалось в другом.

Тело Даши не было пустым.

Оно отзывалось.

На слова. На имена. На страх.

Значит, внутри этой плоти ещё оставались следы прежней хозяйки. И если он не научится управлять этим, однажды тело выдаст его раньше, чем он успеет открыть рот.

Когда он поднялся в свою комнату — комнату Даши — и закрыл за собой дверь, то не сразу подошёл к кровати. Некоторое время просто стоял среди чужих вещей, обводя взглядом полки, стол, книги, одежду, фотографии, мелочи, в которых жила чья-то прежняя, слишком человеческая жизнь.

Ему предстояло не просто выжить здесь.

Ему предстояло завоевать право быть в этом теле хозяином.

И где-то в глубине, под раздражением, холодом и привычным презрением, шевельнулось чувство куда более неприятное.

Неуверенность.

Совсем слабая. Почти неощутимая. Но уже настоящая.

Итой медленно подошёл к зеркалу и остановился напротив отражения.

На него снова смотрело чужое лицо. Светлые волосы. Тонкие черты. Женская мягкость, которой он всё ещё не желал признавать.

Он долго смотрел на себя. Потом тихо, почти беззвучно произнёс:

— Я всё равно сломаю этот мир под себя.

Но впервые за всё время слова прозвучали не как уверенность.

А как обещание, которое ещё только предстояло сдержать.

ГЛАВА 6 ПРИЯТНЫЙ СЮРПРИЗ...

ВИКА

После долгого перелёта я была готова признать несколько вещей.

Первое: самолёты — это, конечно, чудо человеческой инженерии, но спать в них нормально могут только люди без позвоночника, младенцы и, возможно, Сеичи.

Второе: мой прекрасный план выглядеть свежей, собранной и загадочно-стильной умер где-то между пересадкой и попыткой найти нормальный кофе.

Третье: Сеичи всё равно выглядел так, будто не летел через половину мира, а просто вышел из красивой рекламы дорогих часов.

Ненавижу таких людей. Особенно когда люблю.

— Не смотри на меня так, — буркнула я, таща за собой чемодан.

— Как?

— Будто я сейчас сама должна понять, что мне надо поспать, поесть и перестать ненавидеть человечество.

— Ты уже поняла.

— Вот именно. Не мешай мне красиво отрицать очевидное.

Он не улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. И от этого, как назло, раздражаться стало сложнее.

Аэропорт встретил нас привычным хаосом. Люди с чемоданами, таблички, голоса, объявления, запах кофе, духов, усталости и чужих маршрутов. Всё это было до странного обычным. Настолько обычным, что на мгновение я даже почти убедила себя: ну вот, прилетели, сейчас нас встретят, поедем, обнимемся, поплачем, порадуемся, посмотрим на Дашу, и всё окажется обычным человеческим чудом.

Почти.

Потому что рядом шёл Сеичи.

А Сеичи вёл себя слишком тихо.

Не напряжённо. Не тревожно. Просто… так, будто прислушивался к чему-то, чего остальные не слышали.

— Ну? — не выдержала я, когда мы вышли в зал встречающих. — У тебя опять лицо древнего предзнаменования.

— У меня обычное лицо.

— Нет. Обычное лицо у тебя, когда ты делаешь вид, что не съел мой последний йогурт.

— Я не ел твой последний йогурт.

— Ага. Он сам просветлел и покинул холодильник.

— Возможно.

— Сеичи.

— Я смотрю.

— Я вижу, что ты смотришь. Я спрашиваю, что ты видишь?

Он чуть замедлил шаг.

— Пока ничего определённого.

Вот как человек должен реагировать на такую фразу? Правильно. Никак. Потому что если начать реагировать на каждую его загадочную недосказанность, можно быстро уехать крышей в закат.

Я уже открыла рот, чтобы сказать ему что-нибудь очень умное, но в этот момент услышала своё имя.

— Вика!

Я повернулась.

У выхода стоял высокий мужчина с табличкой, которую явно держал только потому, что мама настояла. На табличке крупно, почти торжественно было написано: ВИКТОРИЯ.

Ну спасибо, мам. А то я без официального объявления в аэропорту себя не узнаю.

Мужчина махнул рукой и быстро пошёл к нам. Я узнала его не сразу. Последний раз видела Сашу много лет назад — ещё до всей этой истории с Дашей, до аварии, до комы, до моего личного путешествия туда, где нормальные люди не оказываются. В памяти он оставался каким-то более молодым, шумным и простым.

Сейчас передо мной был уставший, но светящийся человек.

Вот именно светящийся.

Не мистически. Не по-сеичевски. А по-человечески. Так выглядят те, кому вернули надежду, и они ещё не успели понять, куда теперь с ней идти.

— Вика, здравствуй! — он обнял меня быстро, чуть неловко, будто не был уверен, можно ли, и тут же отступил. — Спасибо, что прилетела. Правда. Мама твоя сказала, ты почти сразу согласилась.

Я мысленно кашлянула.

Почти сразу, ага.

Если не считать пяти стадий внутреннего торга, трагедии по Каннаму и одной маленькой битвы с совестью.

— Да ну что ты, — сказала я вслух, изображая человека благородного и бескорыстного. — Конечно, прилетела. Как Даша?

При имени сестры лицо Саши изменилось. Стало мягче. Осторожнее. Радость никуда не ушла, но под ней проступило что-то более сложное.