Её руки в черных перчатках-митенках мягко, но плотно легли на глаза Магнуса, закрывая ему обзор. Мир для клона погрузился во тьму, волосы на загривке встали дыбом от ужаса и неожиданности.

Магнус дёрнулся, пролив вино на льняные брюки. Но прежде, чем он успел закричать или активировать тревожную кнопку на подлокотнике, над его ухом прозвучал весёлый, мурлыкающий шёпот:

— Угадай, кто?

Глава 16

За тех, кто в шагоходе

— ЗА ТЕХ, КТО В ШАГОХОДЕ!!!

Голос Беркута разорвал эфир, как пушечный выстрел.

Я не успел ни выдохнуть, ни даже толком осознать. «Мехатиран» уже вылетел из-за гряды холмов. Просто вылетел. Как снаряд из орудия. Как кулак из темноты. Сотня метров стали и ярости, разогнанная до предела, которого не должна достигать машина такого класса.

Беркут не целился.

Беркут никогда особо не целился. Он просто смотрел на врага и бил.

Бортовые «Стилеты» открыли огонь ещё на подходе — 130-миллиметровые стволы молотили очередями по белой броне Горыныча, выбивая искры и срывая керамику. Ракетные залпы шли с плеч тираннозавра непрерывно. Шесть, восемь, двенадцать дымных хвостов разом, уходящих в белую тушу дракона. Это была не тактика, а ярость, оформленная в боеприпасы.

— ПОЛУЧИ, ТВАРЬ ЧЕШУЙЧАТАЯ! — взревели внешние динамики голосом Беркута.

Правая голова Горыныча в это время повернулась к нам.

Я видел это на прицельном экране. Видел, как в её пасти разгорается ослепительная точка накопленного заряда. Орудие было готово. Горыныч нас уже поймал. Расстояние меньше двухсот метров, почти в упор. При таком заряде и такой дистанции от «Избушки» осталась бы только оплавленная яма в форме курьей ножки. Ну, ладно, я преувеличиваю. Но шансов выжить после такого луча у нас один хрен не было.

Бронированный тираннозавр, выпустив снаряды, не остановился и не свернул в сторону. Он шёл на таран.

БДЫЩ! БАБАМ! ИИИИИИ!!!

«Мехатиран» влетел в «Змея Горыныча» с разгона. Беркут даже не пытался тормозить. Он использовал тысячетонный вес своего динозавра для одного-единственного манёвра, который в учебниках тактики называется «самоубийственный идиотизм», а на языке старых капитанов «таранный удар в корпус».

Тяжеловесная туша тираннозавра, разогнанная дизельным сердцем до предела, врезалась в левый бок дракона.

Звук этого столкновения нельзя описать словами. Грохот. Многоголосый визг разрываемого металла, скрежет композитных пластин, лопающихся силовых наборов и стон гидравлики, вывернутой наизнанку. Керамическая броня Горыныча, рассчитанная на отражение лазеров, при таком кинетическом ударе повела себя как обычная тарелка, по которой ударили кувалдой. Она брызнула во все стороны ослепительно белым крошевом.

Горыныч качнулся.

Великий Волот весом в десять тысяч тонн, машина, которая плевать хотела на артиллерийский обстрел и смеялась над нашими ракетами, — качнулась. Как многоэтажный дом при землетрясении. Его антигравитационные системы взвыли разом, компенсирующие турбины выбросили снопы плазмы, пытаясь восстановить равновесие. Лапы Горыныча разъехались, ища опору. Хвосты упёрлись в землю.

Правая голова тоже дёрнулась.

Ослепительный луч вырвался из её пасти.

Но не попал в нас.

Накопленный заряд, способный испепелить «Избушку», ушёл в землю в десяти метрах от нашего левого борта, потому что удар «Мехатирана» сбил наводку в последнюю долю секунды.

Земля в точке попадания взорвалась.

Верхний слой просто перестал существовать. Кремнезём и полевой шпат, из которых состоял грунт, испарились прежде, чем успели расплавиться. Доли секунды, и на месте твёрдой почвы открылась яма с кипящим стеклом на дне. Расплавленный силикат, который только что был обычным суглинком, тёк по стенкам ямы, светясь оранжевым. Ударная волна раскалённого воздуха прокатилась над землёй и ударила в борт «Избушки».

— Левый борт, — немедленно доложила Вайлет. — Тепловое воздействие. Поверхностная температура внешней обшивки в секторах два и три — девятьсот сорок градусов. Внутренняя температура переборок растёт. Охладители левого борта переходят в форсированный режим. Предположительная потеря структурной целостности — восемь процентов на поражённых секциях.

— БЕРКУТ! — рявкнул я в эфир. — КАМИКАДЗЕ ХРЕНОВ!

В ответ треск, помехи, и из-за этих помех — хриплый смех.

— Живой, — сказал я вслух. — Вот же сукин сын…

— Дракон сейчас снова прицелится! — заорала Лекса.

— Ди-Ди, — я развернулся к механику. — Три секунды. Заставь левую ногу двигаться!

Она не стала объяснять, что три секунды — это нереально. Ди-Ди вообще не тратила время на объяснения того, что нереально, если была занята тем, чтобы сделать это реальным. Её пальцы уже летали по консоли с той скоростью, при которой человек с другим образованием не смог бы даже прочитать, что она вводит.

— Гидравлика левой опоры мертва, — произнесла она. — Основной контур насквозь заморожен. Запасной тоже. Трубопровод запасного идёт через ту же поражённую секцию, я не успела перекоммутировать клапаны раньше, чем криоген добрался до них!

— Ищи варианты!

— Аварийка! — выкрикнула она. — Электросервоприводы аварийного позиционирования! Они в отдельном сухом кожухе, выше колена! Их не задело!

— Подключай!

— Они не потянут вес! — Ди-Ди подняла на меня безумные глаза. — Волк, они рассчитаны на то, чтобы переставить ногу при ремонте в доке! Если мы дадим на них нагрузку в тысячу тонн, они сгорят к чертям собачьим через две минуты! Это как бежать марафон на сломанной ноге в шине!

— Две минуты — это вечность! Давай! — прорычал я.

Ди-Ди кивнула и ударила по клавише ввода так, словно хотела пробить консоль насквозь.

— Переброс питания на сервоприводы! Обход блокировки безопасности! Игнорировать перегрев! Ядрёна гайка, работай, сволочь!

Где-то внизу, в недрах левой ноги «Избушки», раздался звук, от которого у меня защемило сердце. Не мягкий шум гидравлики, а резкий, натужный визг электромоторов, которым пришлось вращать валы под нагрузкой, превышающей расчётную в десятки раз.

Нога дёрнулась. «Избушка» качнула корпусом.

— Есть контакт! — выпалила Ди-Ди.

— Кармилла! — скомандовал я. — У нас асимметрия тяги! Левая нога тормозит! Компенсируй правым бортом!

— Я уже! — прорычала вампирша.

Её глаза горели, как стоп-сигналы. Она чувствовала машину и понимала, что левая нога теперь — это просто палка, костыль, который можно переставлять, но на который нельзя полноценно опереться.

— Форсаж правого борта! Импульсно!

Правые турбины «Избушки» плюнули огнём. Машину рвануло вперёд. Мы уходили из зоны поражения. Хромая, спотыкаясь, волоча левую ногу, которая скрежетала так, будто перемалывала камни в щебень, но мы уходили.

Из кресла, где была пристёгнута Миранда Фифи, раздался тихий, обречённый стон сквозь кляп. Перегрузка при резкой компенсации крена была ощутимой даже для меня, а уж про птичку и говорить нечего.

Роза, сидевшая рядом, посмотрела на журналистку с тем выражением спокойного участия, которое у неё иногда появлялось вместо сочувствия.

— Ей плохо, — сообщила Роза.

— Всем плохо, — ответил я.

— Нет, ей физически плохо.

— Ей придётся потерпеть.

Роза кивнула, полностью с этим согласившись, и снова посмотрела на экраны.

При каждом импульсе корпус получал ускорение вперёд и вправо. Центр масс смещался. Это позволяло облегчить левую ногу в момент толчка, перенеся часть нагрузки на правую. Слабые сервоприводы левой ноги получали шанс переставить её, не будучи раздавленными.

Толчки именно правым бортом противодействовали тенденции машины заворачивать влево из-за волочащейся левой ноги. Работая импульсно, мы не срывали гидравлику правой ноги постоянной перегрузкой, а использовали динамику, как при ходьбе: толчок правой — перенос левой. Получалось некрасиво и жутко трясло, но мы двигались.