Я считала пространство атрибутом божества и видела в человеческой душе отражение божественной сущности. И когда Эрнест называл меня своим неисправимым метафизиком, я называла его моим бессмертным материалистом. Так мы любили друг друга и были счастливы. Я прощала ему материализм ради его высокого служения, к которому не примешивалось и тени корысти, ради его безграничной скромности, исключавшей всякое самодовольство и самолюбование.

Но гордость была ему присуща. Какой же орел не знает гордости! Эрнест говорил: куда больше величия в том, чтобы слабый огонек жизни почитал себя богоподобным, чем чтобы божество почитало себя божеством. И он прославлял в человеке все то, что мнил земным и смертным. Он любил читать мне вслух один поэтический отрывок. Всего стихотворения он не знал и не мог доискаться, кто его автор^[77]. Я привожу здесь эти строки не только потому, что Эрнест любил их, но и потому, что вижу в них отражение той же противоречивости, что жила в моем муже, узнаю ту же силу духа и то же отрицание его. Ибо как может человек, с восторгом, страстью и пламенным вдохновением повторяющий эти строки, быть только прахом земным, мимолетной тенью, зыбким, ускользающим облачком!

Мой по праву рожденья удел – торжество

И удача в суровой борьбе.

Жизнь я славлю свою, всей земле я пою

О моей высокой судьбе.

Узнай не одну я – мильоны смертей,

Что нас ждут до конца времен, —

Все ж, как чашу вина, пью я счастье до дна

Всех стран, веков и племен.

О пенная Гордость, о терпкая Власть,

О сладкая Женственность! Я

На коленях пью, славя чашу мою,

Золотой нектар бытия.

Я пью за Жизнь, я пью за Смерть,

Воспевая и эту и ту.

Пусть умру я – другой бокал круговой

Подхватит, как я, на лету.

Я тот, кого ты в мир труда и мечты

Из рая изгнал, мой Творец.

Здесь я прожил века, здесь пребуду, пока

Не придет Вселенной конец.

Ведь это мой мир, мой прекрасный мир,

Мир страданий, душе дорогих:

Здесь я сердцем постиг и младенческий крик,

И пытку мук родовых.

Пульс грядущих веков в юной алой крови!

Страсти целого мира вместив,

Этот дикий поток все сметает с дорог,

Самый ад на пути загасив.

От плоти до праха – я человек,

От трепетной плоти земной,

От сладостной тьмы нашей первой тюрьмы

До сиянья души нагой.

Кость от кости моей и от плоти плоть,

Мир покорен веленьям моим,

И к Эдему пути он стремится найти,

И порыв его непобедим.

Дай мне выпить, Господь, кубок жизни до дна,

Весь в радуге красок живых,

И вечную ночь я смогу превозмочь

Виденьями снов золотых.

Я тот, кого ты в мир труда и мечты

Из рая изгнал, мой Творец.

Здесь я прожил века, здесь пребуду, пока

Не придет Вселенной конец.

Ведь это мой мир, мой прекрасный мир,

Царство радости светлой моей —

От сверкающих льдов заполярных краев

До тьмы любовных ночей^[78].

Эрнест работал, выбиваясь из сил. Выносливый организм многое дозволял ему, но глаза его говорили об утомлении. Милые усталые глаза! Эрнест спал всего каких-нибудь четыре-пять часов в сутки и все же не успевал переделать все свои ежедневные дела. Он продолжал пропагандистскую работу, и его лекции в рабочих аудиториях были расписаны на недели вперед. Много времени отнимала избирательная кампания: возни было столько, что другому хватило бы на целый рабочий день. С разгромом социалистических издательств его скудные авторские доходы прекратились, и надо было думать о новом заработке; не только революционная работа, но и жизнь предъявляла свои требования. Эрнест переводил для журналов научные и философские статьи и, придя домой поздно вечером, утомленный сутолокой избирательной кампании, садился за стол и работал далеко за полночь. Ко всему прочему он еще и учился, учился до самой смерти, и умудрялся делать большие успехи.

И он еще находил время дарить мне любовь и счастье. Разумеется, это было возможно только потому, что я всецело жила его жизнью. Я научилась стенографировать и писать на машинке и стала его секретарем. Эрнест уверял, что этим я наполовину его разгружаю. Во всяком случае, это позволяло мне целиком войти в его работу. Мы жили одними интересами, вместе трудились и вместе отдыхали.

А сколько драгоценных минут мы урывали для себя, похищая их у работы, пусть это было только слово, короткий поцелуй, мгновенная вспышка любви… Взятые у жизни украдкой, эти минуты были тем сладостней. Ибо мы жили на сверкающих высотах, где воздух был прозрачен и чист, где труд был обращен на пользу человечества и куда низменным, эгоистическим побуждениям не было доступа. Мы любили нашу любовь и никогда ничем ее не осквернили. И самое главное: я выполняла свой долг. Я давала отдых и покой тому, кто самоотверженно работал для других, – моему милому материалисту с усталыми глазами.

Глава XII

Епископ

Когда мы поженились, случай опять свел меня с епископом Морхаузом. Но расскажу по порядку. После своего ошеломляющего выступления на съезде ИПГ епископ, добрая душа, не устоял перед уговорами заботливых друзей и взял отпуск. Однако вернулся он, еще более утвердившись в своем решении проповедовать веру истинную. Первая же его проповедь повергла в ужас всех прихожан, так как она была почти дословным повторением того, что епископ говорил съезду. Снова и снова твердил он, что церковь отринула учение Христа и на место Спасителя поставила маммону.

В результате беднягу отправили, уже не спросясь, в частную психиатрическую лечебницу, меж тем как газеты скорбели о его душевном заболевании и умилялись его кротости и голубиной чистоте. В лечебнице епископа держали на положении узника. Я несколько раз пыталась навестить его, но не была допущена. Меня глубоко волновала трагедия разумного, нормального, чистого душой человека, раздавленного жестоким насилием общества, так как мне были хорошо знакомы и здравый ум, и благородные побуждения епископа. Эрнест говорил, что его погубило незнание законов биологии и социологии: оно-то и помешало ему стать на правильный путь в борьбе с торжествующим злом.