Был бы у них домовой — наверняка всё давно решилось бы. В старые времена ему бы и бороду завязали ленточкой, и блюдечко с молоком поставили — он бы уж постарался, праздник в дом вернул. Но домовых в их стерильной новостройке, увы, не водилось... Что ж, на нет и суда нет.

Пошли в самый лучший и дорогой медицинский центр, больше похожий на космический корабль: хрустальные люстры, бесшумные лифты и пахнет не больницей, а деньгами и антисептиком. Пока молодёжь — Анна с мужем Александром— уверенно шагали к самому модному психологу в кабинет с панорамными окнами, дед Пётр застрял в регистратуре. Не любил он этих врачей в белых халатах, хоть и был записан на семейную терапию «для галочки».

А в регистратуре сидела бабулька — не простая, а в фирменном жилете, но с такими хитрыми, ясными глазами, будто насквозь всё видела. Дед сначала ворчал про «очередь и бумажку», а через пять минут они уже как старые знакомые о жизни беседовали.

— Коленки-то болят? — спросила бабулька-регистратор, поправляя очки на цепочке. — А ты хрену натри, мёдом разведи...

Постояли, поболтали полчасика — на жизнь, на цены пожаловались.

— Дети-то у меня хорошие, да шибко бестолковые, — рассуждал дед, разминая спину. — Всё купить норовят, а теплоты в доме давно уж нету. Работают оба, как будто все деньги в мире заработать собрались. Внучку и ту дома не увидишь: няня пришла, забрала, привела; в бассейн, на английский да на секции разные — только и успевай бегать. А детство у ребёнка — вжик! — и проскочит. Какая уж тут радость? Сиди, дед Петь, в окно смотри да телевизору пультом мозги переключай. Вот и вся причина. А они по докторам шастают.

— Так, а ты им на что? — строго спросила бабулька, понизив голос. — Старшие должны молодых уму-разуму учить, а не в телевизор целыми днями пялиться. Дам я тебе адресочек один. — И, оглянувшись, сунула ему в руку потрёпанную бумажку, пахнущую корвалолом и мятными леденцами. — Как лечение от нашей психички не поможет, так и отвезёшь родных своих в деревню Глухово, к бабке Агафье — она уж отшепчет. Да не боись: витаминок вам пропишет докториха и на следующий сеанс зазывать будет. Оно это дело не быстрое. Она вас естеством лечить будет, а мы колдовством попробуем, — и подмигнула так многозначительно, будто только что посвятила его в великую тайну.

Дед Пётр спрятал бумажку в карман, чувствуя себя заговорщиком. А бабулька тем временем достала из-под стола маленький мешочек с сушёной мятой и незаметно сунула ему в другой карман, шепнув: «На вот чай, для началу…»

Так и случилось, как та бабулька-регистратор предрекала. Витамины на всю семью выписали — хандру осеннюю лечить, мол, — и опять жизнь закрутилась с удвоенной силой. Только теперь к рабочим графикам и детским секциям прибавилась ещё и еженедельная семейная терапия у модного психолога. Вырваться надо, отпроситься, пробки пережить — целая операция. Сходили раз-два, вроде полегчало, а потом Катька на танцах подвернула ногу, у Анны аврал на работе, и снова все закрутились в беличьем колесе будней.

Дед Пётр, достав из комода заветную бумажку, робко предложил до той деревни доехать — «просто посмотреть, что да как». Но кто ж его, старого, слушать-то будет? «Пап, ты лучше отдохни, — только и сказала дочь, целуя его в щёку. — Мы всё устроим». А зять так и вовсе отмахнулся.

Так бы и катились дальше по накатанной колее, если б на утреннике в Катюшином саду не случилось маленькое чудо. Вернее, оно чуть не случилось — но сорвалось. Катька, одетая снежинкой, в самом ответственном месте выступления должна была позвонить в золотой колокольчик, но от волнения и усердия великого выпустила его из рук. И не просто уронила — отскочил тот самый язычок, маленький, блестящий, и закатился куда-то под ёлку.

Пока дед, единственный из семьи, кто смог прийти на утренник, пробирался через лес видеокамер и разряженных родителей, проблему уже «устранили». Воспитательница нашла язычок, вставила на место и, щёлкнув, вернула колокольчик внучке. «Всё в порядке, Катюша, продолжай!

Но беда-то в том, что всё было не в порядке. Катька, вся в слезах, упрямо твердила, вытирая кулачком глаза:

— Он не так звенит! Совсем не так! Его подменили! Всё волшебство высыпалось!

Молодёжь, сущеглупая в своей практичности, собралась опять было к докторице бежать — «это же травма, нужна помощь специалиста!». Да кто ж перед самым Новым годом-то запишет? Все талоны разобраны. Вот тут-то Анна и вспомнила про ту самую бабку-волшебницу из разговора отца. «Может, действительно отшепчет? — неуверенно предложила она. — Ребёнок совсем извёлся».

Катька и правда с лица спала, глазки потухли, последнюю улыбку потеряла. Ходила за всеми хвостиком и тихонько всхлипывала. Так, смотри, совсем на слёзы изойдёт.

И вот вся семья, нагруженная сомнениями и аптечными успокоительными, втиснулась в машину. Дед Пётр сидел на переднем сиденье с видом победителя и тайком проверял в кармане заветный бумажный клочок с адресом. А за окном уже начинало темнеть, и в густеющих сумерках первые гирлянды зажигались как-то нерешительно, будто и сами не верили в своё сияние.

Бабка та — один в один с регистраторшей из клиники оказалась. Близнецы, что ль? Та же пронзительная внимательность во взгляде, те же морщинки-лучики вокруг глаз. Только вместо белого халата — цветастый платок и валенки беленькие с яркой вышивкой.

— А, вот и гости в дом, недаром Мурочка моя с утра намывалась! — встретила она их на пороге избы. — Ну, заходите, не стесняйтесь, раз уж выбрались.

Посмотрела на понурое семейство — на Анну с уставшим лицом, на Александра, листавшего на телефоне рабочий чат, на деда Петра, виновато ёжащегося в дверях, — и, не говоря ни слова, потащила всех в горницу. Катерине сразу волшебную куколку из пёстрых тряпочек подарила да петушка на палочке. И глядь — ребёнок, который несколько дней ходил как в воду опущенный, вдруг улыбнулся! Впервые за долгое время её смех, звонкий и чистый, прозвучал в стенах этого старого дома.

А вот со взрослыми бабка Агафья говорила строго, без церемоний. Каждого на косточки разложила:

— Очаг семейный беречь уж забыли как, — ворчала она, расставляя на столе глиняные кружки. — Вместо сердца — планировщик задач, вместо разговора — телефоны ваши. Ни минуточки свободной друг для друга не находите, все в своих экранах уткнулись, как только тапки наденут. Откуда в такой семье счастью взяться? Оно тишины просит, и внимания, а вы его — уведомлениями стрикаете да авралами убиваете.

Деду, конечно, тоже досталось на орехи:

— А ты, старый, чего отнекивался? Я тебе полгода назад знак подавала — ворона в твоё окно стучалась, настойчиво так. А ты всё от телевизора своего оторваться не мог, обиды копил, как старый крот зерно.

Но на то и бабушки — пусть и не родные. Пропесочат, поругают, а потом и надежду дадут, советом одарят. Выпив душистого чаю, Агафья вынесла из тёмного угла маленький холщовый мешочек.

— Знаю я одно средство волшебное от этого недуга, — сказала она, развязывая тесёмку. — Вы свою радость купить хотите, а её, глупые, выращивать надо, как самое деликатное растение. К празднику не зря люди загодя готовятся. Вот вам шишка. Не простая, а с самой главной новогодней ёлки страны. Слышишь, Катерина? Это я тебе рассказываю, чтоб ты потом следила, как правильно. Это мы вам праздник растить будем.

Она положила на стол тёмную, смолистую шишку.

— Горшок возьмите большой, самый красивый, да чтоб без рисунка. Каждый должен на нём нарисовать чего душа захочет. Это первое задание вам.

— Ой, я такую технику знаю! — оживилась Анна. — Визуализация желаний называется. Мы с девочками так из модных журналов красивые картинки вырезали и в альбом клеили — машины, путешествия...

Бабка Агафья только фыркнула:

— Ты, милая, не картинки клеить, а душу свою на горшке изобразить должна. А то опять в «хочу» упрёшься, а не в «радуюсь».

Катька же уже тянула маму за рукав, наперебой спрашивая, где взять краски и можно ли горшок блёстками и наклейками украшать.