Маруська с изумлением уставилась на визитку, которую ей протянули. Бумажка блестела, пахла дорогими духами с нотками ила.

— Маруська я... Бородинская... — нехотя пробормотала она. — А это... чего за отдел такой?

— Ах, милочка, это же наша новая форма существования! — оживилась Маркиза. — Мы, городские нечистики, переквалифицировались. Не пугать людей, а создавать им настроение. Я, например, арт-директор. Регулирую блеск гирлянд, подсказываю, где красивее ёлку поставить... А ты чего это в корзинке носишь? — с профессиональным интересом заглянула она под веник.

— Это я... гостинцы родне, — съёжилась Маруська. — На сходку еду, старейшину провожать.

Маркиза подняла искусно нарисованную бровь.

— Гостинцы? Детский плач, чью-то ярость и... ой, это же жадность, жирная-то какая! Да ты, сестрица, по старинке работаешь!

— А как же иначе? — вспылила Маруська. — Силы-то уходят, болотца мелеют! Я еле-еле набрала, что люди по дороге растеряли...

— Устарелый подход, дорогая! — покачала головой Маркиза. — Зачем собирать то, что люди и так выбрасывают? Надо помогать им это... э-э-э... перерабатывать! Смотри.

Она грациозно провела рукой по воздуху, и блестящая капля чьей-то утренней тоски, висевшая на ветке, превратилась в крошечную сверкающую снежинку.

— Видишь? Было ненужное, стало украшение. А ты со своей корзинкой как попрошайка какая!

Маруська смотрела то на сияющую снежинку, то на свою скромную корзинку. В глазах её боролись обида, голод и проблеск надежды.

— Да я... я просто к родне спешу... — потупилась она. — А без гостинцев меня и на порог не пустят. Изгои мы с банником...

— Банник?! — всплеснула руками Маркиза. — Да у нас в отделе банник — главный по атмосфере! Места в каминах распределяет, уют настраивает! Сестрица, да ты в каменном веке живёшь!

Она внимательно оглядела Маруську с ног до головы, от старого тулупа до драного веника.

— Слушай, а не хочешь к нам? — неожиданно предложила Маркиза. — У нас как раз вакансия есть. Специалист по... хм... сбору негативных эмоций с последующей трансформацией. С окладом, соцпакетом... Ну, ты понимаешь. Холодец элитный каждый день, красные ленты — без ограничений.

Маруська замерла. В её уставшей голове смешались образы: высохшее болото и сияющий городской парк, ворчание старейшин и болтовня этой странной, но такой холёной кикиморы...

— Я... я не могу... — прошептала она. — Родня ждёт. Семейный долг...

Маркиза вздохнула, достала из сумочки ещё одну визитку и сунула её Маруське в рукав.

— Держи. Если передумаешь... Мы на Тенистой, в дупле старой липы. Спроси любого — все знают. — Она повернулась уходить, но на прощание добавила: — И веник смени, дорогая! С таким в нашем отделе делать нечего!

Маркиза вдруг замерла, потом щёлкнула пальцами с таким изяществом, будто не в варежках была, а в кружевных перчатках.

— Эх, была не была! — воскликнула она. — Раз уж ты такая упрямая, родню свою хоронить попёрлась, хоть логистику тебе правильную выстроим. Без нас, я смотрю, ты тут в трёх соснах заблудишься.

Она достала свой телефон — не ворованный, а собственный, новенький — и быстренько набрала номер.

— Степан Степаныч? Это Маркиза. Да, да, насчёт груза... Нет, не мебель, посерьёзнее. Кикимору бородинскую, Марусей звать, к полесским болотам нужно транспортировать. Срочно. Груз... хм... ценный, но специфический. С гостинцами. — Она многозначительно подмигнула Маруське. — Да, ясно. Ждите звонка.

Положив трубку, Маркиза деловито ткнула в свой телефон, и через секунду Маруськин потрёпанный аппарат, лежавший в корзинке, радостно вспыхнул и завибрировал, поймав дарёный вай-фай.

— Так, милочка, сейчас с тобой мой коллега свяжется. Лесовичок Степан Степаныч, лучший логист в трёх измерениях. Он тебе не только маршрут проложит, но и проходы через людские поселения подскажет, где ни один патруль не заметит.

Маруська с изумлением смотрела на оживший телефон. На экране высветилось лицо — бородатое, мшистое, в шапке из настоящего лесного лишайника.

— Маруся ты, что ли? — раздался из телефона хриплый, но доброжелательный голос. — Слушай сюда. От Минска тебе надо ехать до станции Молодечно. Там электричка утром и вечером на Парафьяново идёт. Садись в последний вагон. Там, где бабушки с лукошками — там и тебе место.

Маруська, раскрыв рот, кивала, стараясь запомнить.

— От Парафьяново, — продолжал лесовичок, — пешком через кладбище старое. Не бойся, там все свои. У крайнего дуба с дуплом — направо, по тропе заячьей. Она тебя выведет к болотам вашим полесским. А там уж тебя сродственники встретят. Скидываю тебе всё озвученное файлом, если что забудешь — не беда, там подсказку найдёшь.

— Благодарствую... — прошептала Маруська, чувствуя, как камень спадает с души.

— Не за что, сестрица, — улыбнулась Маркиза. — Мы, нечисть новая, должны держаться вместе. Ну всё, удачи! А мы тут пока без тебя атмосферу городскую налаживать будем.

И она скрылась за поворотом, оставив за собой шлейф из запаха болотных цветов и дорогих духов.

Маруська сидела на лавочке, сжимая в одной руке телефон с проложенным маршрутом, а в другой — Маркизины визитки. Покрутив их в сухой своей лапке, всё ж сунула в корзинку: красивые шибко, пахнут очешуительно — будет чем перед сестрицами похвастаться! У них, поди, знакомцев таких отродясь не водилось, одни только водяные, да пьявки, да лягухи бородавчатые.

Только собралась подняться, как вдруг — хлоп! — прямо ей на колени плюхнулся пластиковый контейнер, ещё тёплый и благоухающий таким ароматом, что у Маруськи слюнки потекли. А мимо на крупной галке верхом пронёсся большеглазый дух, крикнул на лету: «Смачна есцi!» — и исчез за деревьями.

«Вот тебе и глупые галки, — с уважением подумала Маруська, прижимая к груди нежданный дар. — Работают, оказывается, в службе доставки».

Приободрившись, она заковыляла обратно к вокзалу, на ходу приоткрывая крышку. Пар так и повалил! Уже в электричке, устроившись на своём месте в хвосте поезда, Маруська разглядела содержимое: стопка румяных, золотистых драников, а к ним — баночка сметаны, да не простая, а с укропцем!

Там ещё и ложка нашлась — белая, красивая, такую и в дорогу удобно взять, было б только чего наворачивать! У Маруси, благодаря новым друзьям, сегодня было чего, она принялась за трапезу. Хрустящие снаружи, нежные внутри, картофельные оладьи таяли во рту. «Вот это, я понимаю, вкуснотища! — думала она, с наслаждением заедая драники жирной сметаной. — Не чета нашим болотным корешкам».

Под стук колёс, с сытым желудком и новым контейнером в корзинке, путешествие уже не казалось таким утомительным. Маруська смотрела в окно на мелькающие огни и думала, что мир, оказывается, полон неожиданных помощников — стоит только перестать ворчать и дать им шанс. Так она, сытая и счастливая, и придремала под мерный перестук, убаюканная теплом драников в животе. Проснулась, лишь когда вагон замер, а вокруг засуетились люди, собирая вещи.

— Конечная! Молодечно! Все выходим! — пронеслось над ухом.

Маруся метнулась к двери, сгребая в охапку корзинку и веник. Сумерки сгущались над перроном, фонари отбрасывали на землю бледные жёлтые круги. Она пустилась бежать, подбивая валенками, к единственной электричке, стоявшей на соседнем пути. Контролёрша уже подносила свисток к губам, когда Маруся втиснулась в тамбур, запыхавшаяся, но торжествующая.

Ехали в этот раз долго, но собирать в вагоне было нечего — вымотанные за день люди спали, осунувшись, на пластиковых сиденьях, а тьма смотрела на них в окна.

В Парафьяново Маруська вышла в настоящую, густую, почти деревенскую темноту. Фонарей тут не было — только бледный месяц из-за туч и снег, хрустевший под ногами. По инструкции Лесовичка нужно было идти через кладбище. Маруся, кряхтя, подтянула ремень потуже и зашагала по просёлочной дороге.

Кладбище встретило её скрипом обледеневших ветвей и тишиной, густой, как кисель. «Свои тут, свои...» — шептала она себе под нос, пробираясь меж заснеженных холмиков. Свои спали тихо, не их время было. Цмоки зимой летать не любят. У крайнего дуба, того самого, она остановилась. На мгновение ей показалось, что из дупла на неё смотрит пара блестящих глаз. Но нет — просто луна отразилась в замёрзшей смоле.