Звон, обессиленный и промокший, метался по серым улицам. Он тщетно тыкался в закрытые окна, за которыми манил тёплый, жёлтый, недосягаемый свет домашних гнёзд. Пытался спрятаться в дверных колокольчиках ночных магазинов, но и это убежище оказалось фальшивым — китайские подделки отзывались глухо, их бряканье от сквозняка было пустым, жестяным, и они безбожно фальшивили, путаясь в тональности, словно пьяные музыканты.

Предпраздничное утро не принесло облегчения. Оно висело над городом серым, холодным, ватным туманом, который скрадывал не только очертания домов, но и сами звуки, и ту лёгкую радость, которую ещё пару дней назад так вольно было разносить в высоком и морозном небе. Потерянный, промокший насквозь, Дзынь-Боом поплёлся было за стайкой синичек — единственных, кто ещё пытался издавать что-то звонкое. Но нахохлившиеся птицы искали не игр, а спасения; они прятались под карнизами, и их тревожный писк был полон одного: стремления уцелеть.

И тут звону почти повезло: случайный прохожий, шаркая по луже, бомкнул ногой по железному баку у помойки. Но и это обернулось неудачей: жадная, ненасытная морось, словно вата, проглатывала все звуки, глушила их, придавливала к земле, к этой чавкающей грязи, не позволяя взлететь даже мысли. Родившийся было гулкий удар утонул, не успев отзвучать, растворился в общем мокром удушье, оставив после себя лишь ощущение безнадёжной тишины.

Деловитые городские галки давно уже с вожделением приглядывались к звонкому «дзыню». Они прекрасно помнили, как ещё несколько дней назад он весело и задорно разливался над крышами, заливисто смеялся, озорно звенел капелью. В прошлые разы шумный дух был неуловим: выскальзывал из цепких лап, проносился ветерком мимо распахнутых клювов — и вся стая, подняв гвалт, только заполошно металась по холодному синему небу, стараясь поймать ускользающую диковинку.

А теперь… Теперь звук жалко обвис мокрой, бесформенной тряпочкой на чёрной ветке липы. Он тщетно пытался зацепиться, собрать свои силы, чтобы взмыть вверх — но низкие тучи, набитые тяжёлой серой ватой, не выпускали его, давили всей своей сырой массой.

— Гаал! — резко прокричала самая смелая (или, быть может, самая глупая) галка. Не долго думая, она ткнула в потерянный звон острым, как шило, клювом. Схватила его — пока остальные товарки лишь растерянно крутили головами, перешёптываясь на своём каркающем наречии — и, взмахнув крыльями, попыталась сбежать с добычей. В её глазах горел не азарт охоты, а жадность: утащить вожделенную игрушку в укромный уголок на карнизе, чтобы ни с кем не делиться этим странным, но таким манящим сокровищем.

В самое промозглое, бесцветное утро, какое только могло случиться накануне Нового года, Маринка стояла у дверей Гнесинки и глотала злые, солёные слёзы. Они подступали комком к горлу — тому самому предательскому горлу, которое теперь подвело её окончательно. Марина глубоко дышала, пытаясь вобрать в себя влажный, холодный воздух, словно он мог охладить внутреннюю дрожь и успокоить её перед тем, как она распахнёт двери в собственный оглушительный провал.

Верхние ноты — те самые, что делали её сопрано лёгким и звонким, — после недавней, не до конца залеченной простуды, попросту пропали. Стоило бы, конечно, отложить выступление на итоговом годовом концерте — преподаватель ведь намекал. Но нет, она, Маринка, сама наврала, выдав бодренькое: «Я в порядке, я восстановилась!» — и никто её, конечно, за язык не тянул.

А ведь эта мелочь — одна-единственная, но такая важная нота, высокая и протяжная «си», переходящая в лёгкий, парящий фальцет, — была её коронной фишкой, визитной карточкой, тем, что заставляло комиссию поднимать брови и делать в блокнотах пометки. А сейчас ей бы до «ля» добраться и не захрипеть! Это был конец. Конец всем её мечтам, всем планам, всей будущей карьере примы в Большом и Малом. Жёсткая и ясная формула звенела в голове: провалит выступление — и домой, к маме, в её уютную, душную квартирку, где пахнет пирогами и несбывшимися надеждами.

Новый год уже завтра. За окном должны были сиять гирлянды, скрипеть морозный снег, а в груди — трепетать предвкушение чуда. Но того особенного, хрустального ощущения праздника, которое она так бережно взращивала в себе, гуляя по заснеженным улочкам сразу после болезни, — того, что согревало изнутри, — не осталось и следа. Оно растворилось за пару этих непогожих дней в сплошной серой хмари, выскользнуло и беззвучно упало на мокрый асфальт — из прохудившегося кармана этой оплывшей, бесформенной зимы.

Над головой как-то по-весеннему зло и бестолково орали галки. Они дрались в сыром воздухе, вырывая друг у друга и перекидывая жалобный, искалеченный «дзинь». И вдруг — будто перетянутая струна, не выдержав натяжения, лопнула — раздался короткий, чистый звук.

Маринка даже рот открыла от неожиданности и поперхнулась... нет, не городской сыростью, а внезапным, резким глотком мятной, морозной свежести. Сделала шумный вдох — и из её горла, из самого её нутра, вырвалось, набирая мощь и высоту:

— Кха-а-а... А-а-а! А-А-А-А-А-А-А!!!

Это был он. Тот самый звук. Возрождённая «си» хрустальным колокольчиком прозвенела в промозглом воздухе, проскользнула в приоткрытую дверь и пронеслась по знакомым коридорам, отражаясь от нечищеных зеркал в фойе.

— Синельникова, мы вас ждём. Хватит на холоде распеваться — связки застудите, — суровый голос преподавателя прогудел из-за створки двери, и сильная рука почти что втащила обалдевшую, сияющую будущую приму в тёплое нутро училища.

За её спиной, на улице, надрывались птицы, потеряв в пылу драки своё разорванное сокровище.

А тяжёлый, гулкий «боом», оставшись без своей высокой, серебряной половинки, которую так бестолково подрали ненасытные галки, камнем упал на мокрый тротуар прямо под ноги прохожим. Те, не замечая, глухо «боомали» им своими громоздкими зимними ботинками, подбитыми металлическими набойками.

Он перекатывался по асфальту, цепляясь рваными, неуклюжими краями за грохот канализационных люков, вздрагивавших под колёсами машин, за назойливое дребезжание трамвайных рельс у остановки. Глухо стукнулись друг о друга в сумке спешащего человека бутылки шампанского — но «боом» уже выскользнул из этого хаоса, медной монеткой провалился сквозь прутья водосборной решётки, туда, вниз, к металлическим корням города.

В этом переплетении узлов и могучих звуков подземного органа «боом» мигом почувствовал себя дома. Там, в гуле земли, он наконец обрёл покой и братьев по голосу. Долго ещё потом сантехники и работники водоканала с удивлением рассказывали, что старые трубы взялись гудеть как-то глубоко, по-особенному мощно.

Концерт задерживался. Каждая минута ожидания растягивалась в липкую, бесконечную вечность. Маринка искусала губы до крови, боясь шевельнуться и спугнуть это хрупкое, свежеобретённое счастье. Она тихонько, про себя, почти беззвучно, тянула верхнюю ноту, вслушиваясь в каждую вибрацию, привыкала к этому ангельски чистому, нежному звучанию, по крупице приращивала к себе заново рождённый голос.

Зал жил своей, отдельной жизнью, наполняясь нетерпеливой симфонией предконцертной суеты. Протяжно, на одной низкой ноте, гудели остывающие батареи, будто настраивающийся духовой оркестр, лениво и разрозненно готовящийся к выступлению. Где-то скрипнула дверь, и ножки передвигаемого стула коротко и визгливо «подтянули лады» деревянных струн крашенного масляной краской пола. Высокое жюри, преподаватели, сокурсники и их родные гудели, как потревоженный улей, а директор в сторонке, хмурясь, вполголоса совещался с вызванным сантехником из-за прорвавшейся в подвале трубы.

И тут её преподаватель по вокалу, прошедший сотни таких вот нервных предконцертных пауз, решительно шагнул к организаторам. Без лишних слов он почти что вытолкнул Синельникову вперёд вне очереди. Ему было очевидно: протяни он хоть лишнюю минутку — и девчонка, эта тонкая, трепетная душа, от переживаний вообще без голоса останется. «Тонкая душа, нервная, — мелькнуло у него в голове с привычной смесью усталости и отцовской грусти. — Сколько их прошло через мои руки… И сколько ещё пройдёт?»