Одно из самых популярных в те дни выступлений против Ленина принадлежало знаменитому народнику Владимиру Бурцеву, который прославился своим упорным преследованием агентов охранки. К 1917 году он стал ультранационалистом, по своим политическим взглядам близким Плеханову. Он присоединился к кампании против большевиков 6 июля, опубликовав открытое письмо, впоследствии перепечатанное многими петроградскими газетами. Останавливаясь на вопросе, является или нет Ленин германским агентом, Бурцев писал: «Среди большевиков всегда играли и теперь продолжают играть огромную роль и провокаторы и немецкие агенты. О тех лидерах большевиков, по поводу которых нас спрашивают, не провокаторы ли они, мы можем ответить: они не провокаторы… (Но) благодаря именно им: Ленину, Зиновьеву, Троцкому и т. д. в те проклятые черные дни 3, 4 и 5 июля Вильгельм II достиг всего, о чем только мечтал… За эти дни Ленин с товарищами обошлись нам не меньше огромной чумы или холеры»5.
Газета кадетов «Речь» отнеслась к обвинениям Алексинского и Панкратова довольно осторожно. Ссылаясь на принцип, что нельзя считать большевиков виновными до тех пор, пока не доказаны выдвинутые против них обвинения, она в то же время настаивала на суровых мерах против левых, молчаливо подтверждая обоснованность этих обвинений6. Сдержанной была и информация о скандале, опубликованная 6 июля на первой полосе правоменьшевистской газеты «День».
Следует напомнить, что в отличие от «Единства» и «Дня» ряд газет умеренных социалистов Петрограда (например, «Известия», «Голос солдата» и «Воля народа») последовали рекомендациям ЦИК воздержаться от прямого или косвенного обсуждения доказательности выдвинутых против Ленина и его сторонников обвинений. Это, однако, было для партии слабым утешением. Ибо, за исключением редактировавшейся Горьким газеты «Новая жизнь», вся социалистическая печать отвергла утверждение большевиков о стихийном характере июльского выступления и требовала принятия решительных мер против экстремистов не менее настойчиво, чем либеральные и правые газеты.
Типичной для газет умеренных социалистов в эти дни была позиция, изложенная в передовице главного органа ЦИК газете «Известия» от 6 июля:
«Итак, по мнению „Правды“, демонстрация 3 и 4 июля достигла своей цели. Чего же добились демонстранты 3 и 4 июля и их признанные официальные руководители — большевики? Они добились гибели четырехсот рабочих, солдат, матросов, женщин и детей… Они добились разгрома и ограбления ряда частных квартир, магазинов… Они добились ослабления нашего на фронтах… Они добились раскола, нарушения того единства революционных действий, в которых заключается вся мощь, вся сила революции… В дни 3–4 июля революции был нанесен страшный удар… И если это поражение не окажется гибельным для всего дела революции, в этом меньше всего виновата будет дезорганизаторская тактика большевиков».
Такая же резкая статья под заголовком «К позорному столбу!» появилась 6 июля в издававшейся для солдат газете ЦИК «Голос солдата». «Господа из „Правды“, — писал ее автор, — вы не могли не понимать, к чему ведет ваш призыв к „мирной демонстрации“… Вы клеймили правительство, лгали и клеветали на меньшевиков, эсеров и Советы, создавали панику, пугая призраком еще несуществующей черносотенной опасности… Теперь, по обычаю всех трусов, вы заметаете следы, скрывая правду от своих читателей и последователей». Днем раньше корреспондент правоэсеровской газеты «Воля народа» подчеркивал: «Большевики открыто идут против воли революционной демократии. Революционная демократия (то есть социалистические партии, Советы, профессиональные союзы, кооперативы и т. д. — А.Р.) обладает достаточной силой, чтобы заставить всех подчиниться своей воле. Она должна это сделать… В наши горячие дни всякое промедление смерти подобно».
Впервые после Апрельского кризиса Временное правительство рассмотрело возможность применения силы для подавления воинственных левых групп. В конце весны и начале лета на таких действиях все больше настаивали высшее военное командование, консервативные и либеральные политические круги, глубоко озабоченные распространением анархии внутри страны и явным хаосом в войсках на фронте. Однако до июльских дней возможности правительства выступить против крайне левых ограничивались отсутствием авторитета среди петроградских масс и нежеланием многих центральных органов Советов санкционировать репрессии, пока оставалась хоть какая-то надежда их избежать7.
Июльское восстание усилило решимость правительства прибегнуть к любым акциям, необходимым для предотвращения подобных взрывов в будущем. В то же время ряд факторов подрывал сохранявшуюся оппозицию Советов применению силы против левых. Июльские события вызвали однозначное отношение ко всем левым группам, в том числе к умеренным социалистам, в результате чего Советы, как и большевики, оказались в обороне. Между тем способность руководства Советов воздействовать на политику правительства была непосредственно связана с авторитетом, которым Советы пользовались в массах. После июльских выступлений рабочие, солдаты и матросы столицы были в замешательстве и подавлены. За кем они пойдут в будущем, оставалось неясным, но пока основная опора Советов была в лучшем случае неопределенной. Тем временем прибывшие с фронта войска дали наконец в руки правительства силу, на которую оно могло опираться.
Вероятность выступления Советов против правительственных репрессий уменьшилась также вследствие того, что события 3–5 июля убедили прежде колебавшихся представителей Советов в необходимости действовать быстро и решительно для восстановления порядка и в этой связи занять твердую позицию против большевиков. Соглашаясь скрепя сердце с репрессиями, большинство умеренных социалистов не отказывалось от борьбы за реформы и скорейшее заключение мира. Оно настаивало на том, чтобы репрессии были минимальными, и, самое главное, на том, чтобы «чрезвычайные меры» применялись не к «целым группам», а только к отдельным лицам, обвиняемым в конкретных преступлениях. В отличие от либералов меньшевики и эсеры были весьма обеспокоены опасностью того, что вызванная июльскими событиями волна реакции может захлестнуть революцию.
Но ответ на эту угрозу контрреволюции (как и ранее на атаки крайне левых) они видели в более тесном сплочении вокруг правительства и в создании коалиции с либеральными партиями.
По иронии судьбы руководство Советов стало проявлять готовность к более тесному сотрудничеству с правительством в то время, когда оно зашаталось. Вспомним, что ночью 2 июля кабинет оставили три министра-кадета. Через три дня за ними последовал Переверзев, подвергнутый критике за то, что без санкции кабинета распорядился обнародовать заявление Алексинского и Панкратова. 7 июля вышел из правительства сам князь Львов в ответ на выдвижение министрами-социалистами «общих принципов» — основы политической платформы новой коалиции. Эти принципы, сформулированные в соответствии с предложениями о реформе, принятыми на I Всероссийском съезде Советов, оказались для князя Львова слишком радикальны. Он ушел в отставку, не в силах с ними согласиться. Оставшиеся члены правительства назначили Керенского министром-председателем, поручив ему формирование нового кабинета.
Одновременно большинство пунктов, отвергнутых Львовым, были включены в Декларацию принципов (Декларацию Временного правительства с изложением программы своей деятельности), переданную 8 июля кабинетом министров в печать. Декларация обязывала, в частности, правительство созвать в течение августа союзную конференцию с целью выработки подробных предложений о заключении мира на основе компромисса и принятия всех мер для проведения выборов в Учредительное собрание 7 сентября. В ней признавалась важность «скорейшего» осуществления реформы местного управления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования и содержалось обещание уничтожения сословий и упразднения гражданских чинов и орденов. Кроме того, она обязывала правительство выработать общий план организации народного хозяйства и немедленно принять трудовое законодательство. Наконец, правительству поручалось подготовить для представления в Учредительное собрание проект земельной реформы, по которой вся земля должна быть передана в руки крестьянства (судя по тогдашним заявлениям Львова в печати, больше всего его беспокоил как раз этот проект революционных изменений в землевладении). Учитывая отношение к либералам, в Декларации ничего не говорилось ни о роспуске Государственной думы и Государственного совета, ни о немедленном провозглашении республики — двух требованиях, выдвинутых съездом Советов и включенных в первоначальный вариант принципов, составленный министрами-социалистами8.
