Веками позже на смену ей пришли новые эпохи. А новые божества — едва оперившиеся гордецы, затоптавшие древнюю религию, — с удовольствием вырвали меч из ее постаревших рук, низвергли ее из воздушного дворца победительницы в топи дремучих болот, к жабам и курящимся туманам, где приют ей — островерхий ящик на ножках, отрада — редкие путники да ворожба на черной свече. А когда истинная правда начала забываться, шарлатаны, посланные молодыми богами, стали величать себя собирателями фольклора. Со всем цинизмом был назван этот ящик, ее скупой приют вечности, унылой избушкой на курьих ножках, а грозный меч — тривиальной метлой.

Очнувшись от шепота прошлого, старуха вынула метлу из ящика и бережно, словно победоносный меч, поставила ее в угол.

— Время Времен, — прошамкала она, зловеще блистая парой оставшихся железных зубов, — как всегда в это время, на сто лет из тысячи соберется здесь наш клан, наша семья. На сто лет… пока от нас не уйдет кто-то единственно человечный…

Что такое сто лет для тех, кто живет вечно: крупинка из песчаного бархана, миг из вечности, капля из водопада… Но они нуждаются в этом, как голодный в пище. И особняк, и плющ на его стенах, и сверчок — все были посвящены в тайну Времени Времен.

Все замерли…

Все ожидали…

И дождались!

2. Ивашка

На уютной кухне, где, как и во всем доме, плотные шторы были вечно закрыты, куда не проникал солнечный луч, где царили язычки свечек, большой огненный глаз зажженного пламени плиты и серебро лунного восхода, семья вела привычную для их клана жизнь. Ма — величественная по своей природе и происхождению дама с пронзительными красивыми глазами и по-змеиному струящимися баклажановыми волосами, которые, казалось, временами пытались жить автономно, — варила похлебку, какой не сыщешь ни в одном ресторане, сколько ни кинь поварам денег сверх нормы. В ее состав входили ягоды паслена, белены и деликатесное лакомство — мозг виверры.

Ее сын Ивашка, белокурый худощавый юноша, имеющий, однако, в чертах лица что-то неуловимо восточное — может быть, удлиненную переносицу, — а еще слегка смахивающий острыми мышиными штрихами подбородка и четко очерченных скул на тролля и одновременно — на известного бездаря-актера, из тех, которыми кишит современное телевидение, — разговаривал со старухой, своей древней прабабушкой, древнее которой не сыскать, хоть обшарь всех долгожителей Кавказа и Китая.

— Еще при жизни отец твой любил лезть в бутылку. Пыталась я отвадить его от твоей матери, но он и тут не послушался! — рассказывала старуха. — Говорила я своей дочери, что восточные, как он, люди — сложные. Так нет, любовь сильнее мира! Нашла себе басурмана да и высосала из него всю кровушку, а заодно и душу. Хорошо еще, что был он проклят на своей родине. С этим, нам, конечно, повезло, а то бы матерью-одиночкой осталась в нашем-то мире, где такие строгости!.. А их басурманское проклятье-то — хлоп! — сажают тебя в бутылку из серебра да яхонтами усыпанную. Да это еще не все… Вылезти не разрешают без разрешения — жди, когда позовут. А зовут тоже не чаю попить — желание исполнять обязан! Впрочем, Ма говорит, что лучшего мужа ей не надо: не видно, не слышно, появляется, когда зовут, в то же время — всегда дома, не то что у других. И семья в достатке — ведь все, что желаем, он исполняет!

— Значит, это и есть — любовь, бабушка? — спросил Ивашка.

— Она, внучек, разной бывает, — прошамкала та. — Она у каждого своя.

— Ма, это правда? — крикнул он матери, которая помешивала варево в гигантской кастрюле, стоявшей на плите.

— Мы в самом деле любили друг друга тогда и любим сейчас, — произнесла она и постучала половником по старинному восточному сосуду: — Правда, дорогой?

— Ты всю кровь из меня выпила! — раздалось из сосуда с легким восточным акцентом. — И продолжаешь пить! И будешь продолжать вечно!

— He ври, Па, сейчас в тебе ни капли крови, — вступился Ивашка.

— Отстаньте от меня на полчаса, — раздалось из кувшина, — мне необходимо дочитать трактат одного горе-философа о том, что после смерти человек прекращает мыслить, а значит, существовать, а стало быть, — по ту сторону смерти ничего нет. Как только выйду из бутылки, непременно наведаюсь к нему этак в полночь, посмотрю на него внимательно и — буду разубеждать…

— Если он не умрет от разрыва сердца, — добавила Ма, хохотнув.

— Мечтаешь вылезть из бутылки, зять, и сразу же лезешь обратно, — сказала старушка. — Разумеется, в переносном смысле этого слова!

Старушка со складом ума генералиссимуса могла выиграть любую войну, разработать стратегию всякой долгоиграющей операции, утром обскакать Кутузова, а вечером перехитрить Суворова, но, как ни старалась она когда-то, так и не смогла переломить упрямство своей дочери… Одно утешало ее — после тысяч разлук, после миллионов потерь, после гектаров пожарищ, после сотен лет пряток и жизни врозь, как только среди их клана появлялась весть о новом логове, и ее дочь, и зять все время возвращались друг к другу и заново обретали семью.

Ивашка знал, что он не такой, как клан, приютивший его, — он был приемным ребенком Ма и Па. Путешествуя по окрестностям в своих перелетах, семнадцать лет назад старуха спасла его от неминуемой смерти: родная мамаша, обманутая и брошенная развратным артистом-гастролером из приблудного театра, пыталась утопить младенца в грязной речушке. Что-то сжалось в мертвой ссохшейся груди бывшей богини войны; невидимая, выхватила она младенца и понеслась прочь в логово. Ма и Па любили Ивашку как родного сына, совершенно не обращая внимания на все различия между ними. Ивашка вел замкнутую жизнь. Он не играл с ребятами во дворе, зато много разговаривал со старухой или с Ма. Они обучили его не только грамоте, но и языкам, в том числе древнеславянскому. Он хорошо разбирался в истории и географии, знал мифологию и историю религии, ведь все эти науки вели к рождению их клана — клана хранителей великой мудрости, клана, который знает абсолютно все обо всем и ничего не забывает.

Но сейчас время было особое — потому что близилось время главного осеннего ужина, на который должны были слететься все члены клана. Логово с нетерпением ожидало, когда в его стенах сомкнутся огромный мир тысячелетий и крошечный мирок Ма, Па, старухи и Ивашки, сольются в огромное море, чтобы расстаться к утру. Ведь семейные узы, обладающие редким даром связывать людей через время, никогда не требовали никакого волшебства. Поэтому-то все и ждали самого неволшебного для их семьи вечера.

Когда стемнело — а в это время сумерки приходят рано, — Ивашке было разрешено сходить в обыкновенный магазин, скрывающийся в одном из многоэтажных монстров, чтобы купить еду для себя, ведь пища, которую так увлеченно и недурно, по мнению многочисленных дядюшек, тетечек, кузенов и кузин, готовила его Ма, для него не годилась.

Он шел по улице, смотря себе под ноги, и не заметил, как с ним поравнялась девушка.

— Ты из того дома, который все обходят стороной? — спросила девушка.

— Да. — От неожиданности он отшатнулся.

— Я знаю про тебя. — Девушка была настроена весьма дружелюбно. — Это ты пишешь заметки в нашу районную газетенку?

— Да, — продолжал односложно отвечать он.

— Я их читаю. Иногда они кажутся забавными. А хорошо за это платят?

— Не очень.

— Это потому, что ты — неизвестный писатель.

— Наверное… Но я очень хочу стать известным.

— Все хотят. Но не у всех выходит. Я тебя иногда вижу, как ты идешь по улице в этот магазин… — сказала она. — Почему ты не ходишь на танц-пол в клуб?

— Не хожу… — неуверенно подтвердил Ивашка.

— Ты так похож на артиста Митю Харатина! — воскликнула она. — Одно лицо, даже цвет волос и изысканный удлиненный нос с высокой переносицей!

Ему еще никто и никогда не говорил, что он смахивает на кинозвезду! И что в его лице есть отблеск изысканности. Кузины, рассматривая его, придирались, что цвет кожи его, подобно розовому опалу, слишком мягкий… И говорили, что терпят его исключительно оттого, что в профиль он напоминает норвежского тролля. В детстве он вообще часами просиживал в темном промозглом подполе, стараясь, чтобы кожа стала зеленоватой и покрылась пятнами тления. Но все было тщетно.