В то июльское утро (день обещал быть жарким) он, как всегда, вышел без двадцати восемь. Сегодня Витя был слегка задумчив, так как ему не давали покоя поиски решения одной интересной задачки. Задача эта к сути повествования отношения не имеет, а потому и рассказывать о ней нечего. Она была связана с его работой, если коротко. Миновав хитросплетение серых панельных «хрущевок» и их кирпичных братьев и дальних родственников — девятиэтажных свечек, Понеделкин вышел к улице Вересаева и шагнул на проезжую часть хотя и в положенном для перехода месте, но беспечно, не посмотрев на сигнал светофора. Именно в этот момент он подошел к решению своей задачи, а потому мысли его были далеки от правил дорожного движения и проблемы антагонизма пешеходов и водителей.

Громкий сигнал автомобиля раздался неожиданно, ударив по нервам, и тут же слился с протяжным и противным скрипом тормозов. Понеделкин зажмурился, втянул голову в плечи и замер на середине правой полосы, ожидая удара физического. Секунда, две — и скрип оборвался за его спиной. Удара не последовало. Хлопнула дверца машины. Витя с трудом приоткрыл сжатые веки и увидел, что к нему от стоящего косо поперек дороги «зилка» решительно направляется парень в клетчатой рубахе и на ходу заносит над головой кулак величиной с задний форкоп его самосвала. Только на мгновение Витя открыл глаза, машинально просчитал траекторию движения кулака и снова зажмурился.

— Ты что делаешь, козел?!! Мозги вышибу! — Голос у шофера был молодой, срывающийся.

Шаг. Еще один. Сейчас!

Удара снова не последовало. Наверное, вид у Понеделкина был очень испуганный и жалкий. Такому и вдарить-то — удовольствия не получишь никакого.

— Козел! — услышал Витя уже чуть дальше и чуть тише и понял, что парень уходит, а мордобитие отменяется. Он не успел обрадоваться, вернее, ему нечем было радоваться — душа сидела в пятках, у самых стелек, мелко там дрожала и возвращаться на свое штатное место не хотела. Снова хлопнула дверца машины, прозвучал характерный скрежет стартера, шум заведшегося мотора, и «зилок» уехал.

Потом к Вите Понеделкину подошли какие-то люди, взяли его под локти, увели с дороги и усадили на лавочку.

Минут десять Витя сидел без движения, приходя в себя. Потом с опаской и недоверием огляделся. Люди, что посадили его на лавочку-диван, давно ушли, а «зилок», под колеса которого он едва не угодил, был, наверное, уже в полутора десятках километров от перехода, едва не ставшего местом ДТП со смертельным исходом.

Понеделкин сидел на лавочке и опаздывал на работу.

Он прислушался к себе и понял, что сердце по-прежнему бешено колотится, а конечности трясутся, но душа уже отлепилась от стелек и медленно ползет вверх. А в голове было пусто или, по крайней мере, не густо, как на улицах во время телевизионного показа «Семнадцати мгновений весны» или хоккейного турнира на приз газеты «Известия». Нет, мысли какие-то были, но вроде как не его. Чужие какие-то — неясные, разрозненные. Мысли о чем-то и ни о чем. Витя попробовал сосредоточиться и вспомнить задачу, которую он решал перед тем, как шагнул с тротуара на мостовую. Не вспомнил. Посидел еще немножко, встал и, выждав, когда загорится зеленый разрешающий, осторожно пересек улицу. Через сквер он шел медленно. А куда теперь торопиться? На планерку-пятиминутку он уже опоздал. Сейчас надо совершенно успокоиться и настроить себя на работу. Пока Понеделкин брел по скверу, успокоился. Руки и ноги дрожать перестали, сердце стало биться ровно. Шаг ускорился, а когда Понеделкин увидел впереди шедшую ему навстречу симпатичную длинноногую блондинку, то шаг его и вовсе стал легким и пружинистым, как у спортсмена-олимпийца. Он рефлекторно поправил галстук и выпятил грудь.

Девушка была очень мила и куда-то сильно торопилась — каблучки ее звонко и часто цокали по остывшему и затвердевшему за ночь асфальту.

«Куда ты спешишь, куда торопишься? Чем заняты твои мысли? Кто ждет тебя на твоем пути?» — мечтательно и с поэтической окраской мысли подумал Понеделкин, созерцая молодое длинноногое создание. И вдруг услышал:

«Ох! Сколько дел! Кошмар!»

Понеделкин протер глаза. Он готов был поклясться, что девушка рта не раскрывала.

Чревовещание? Или он просто не заметил движения пухленьких губок? Нет, на зрение Витя пока не жаловался. Девушка была недалеко, но и не близко, а слышно ее было так, словно она стояла рядом. Нет, даже не так — слова девушки звучали в Витиной голове:

«В парикмахерской часа два просижу, как минимум. Потом в стол заказов, потом на рынок. Нужно еще в прачечную успеть. А перед обедом я должна обязательно показаться в конторе. Обязательно! Чтобы шеф не решил сдуру, что я на работу вообще не хожу...»

Девушка приближалась. На Понеделкина она не смотрела, но, когда поравнялась с ним, бросила быстрый оценивающий взгляд и дежурно улыбнулась.

«Ничего мэн, довольно спортивный с виду. Жалко, не в моем вкусе. Вот если бы у него была борода... А так... Нет, Алик куда лучше... И даже не в бороде дело. Алик — дикий зверь. А этот... котик домашний. Инженер, наверное... Так, все! Не отвлекайся, милочка. Не твое — проходи мимо и не трать драгоценное время».

И все это не открывая рта.

«...А вечером гости набегут, — услышал Витя, глядя на удаляющуюся красивую спину девушки. — Терпеть не могу свои дни рождения. Все поздравлять будут с восемнадцатилетием, хотя прекрасно знают, что я уже старуха. Двадцать три... Кошмар».

«Это что?.. — растерянно подумал он. — Что это было?»

И вдруг:

«Да. Чего я хотел? Чего ждал?» — Это уже не блондинка. Другой голос, мужской.

Понеделкин огляделся и увидел скамейку, спрятавшуюся в кустах сирени, а на скамейке пожилого мужчину. Очень пожилого. Старика. Старик держал в руке папиросу, и она мелко дрожала вместе с рукой. А в глазах стояла печаль, похожая на скорбь.

«Я всю жизнь думал только о себе, — говорил старик с закрытым ртом. Его тяжелая нижняя челюсть плотно охватывала верхнюю. — А теперь что, одумался? Нет, просто понял, что один остался. А одному не хочется. Плохо одному. Пока еще могу выходить из дома. В парк, на скамеечке посидеть, в магазин за хлебом и молоком. А потом? Потом что? Когда не смогу?..»

— Молодой человек! — Витя понял, что старик обращается к нему, и обращается обычным способом — челюсти разомкнулись и задвигались, как муравьиные жвала, только щетинистые. — Не могли бы вы идти своей дорогой?

— Мне показалось, что вам плохо, — неуверенно сказал Понеделкин.

— С чего вы взяли? Мне хорошо. Идите куда шли.

— Да, да. Простите. — Витя попятился и пошел дальше.

«Урод! Лезет со своими вопросами! Чего надо?» — услышал он сзади. Оглянулся. Старик смотрел на него, а в глазах была скорбь. Понеделкин понял, что старику очень жалко себя. И скорбит он по утраченной жизни и не понимает, что многое еще можно изменить. Никогда не поздно. Только захотеть надо.

У центрального фонтана, который, как всегда, не работал, стоял дворник и собирал метлой в большой жестяной совок окурки и конфетные фантики; мусора у фонтана было предостаточно.

«Свиньи! Где стоят, там и гадят! Вон же урна рядом, у лавочки. Да не одна. У каждой лавочки урна. Подойти и выбросить в урну. Так нет. Бросают где попало. А мне вкалывай — убирай за ними. И когда намусорить успели? Вечером же все убрал. Всю ночь, что ли, у фонтана трутся? И мусорят. Вот свиньи!.. А это что за хрен в белых тапках? Встал как манекен. Смотрит, как другие работают...»

Понеделкин понял, что это о нем. Он посмотрел на свои туфли «Ромика», которые они с Женькой купили прошлым летом в Болгарии на Солнечном берегу. Они же не белые, подумал он. Если быть точным, они светло-серые. Он не надел бы их с серым костюмом, хоть и летним, будь они чисто белыми. Кстати, и галстук на нем светло-серый. А вот рубашка белая. Все гармонично.

— Ну и че мы вылупились? — Эти слова дворник произнес обычным способом.

«А че, нельзя?» В другой раз Витя отреагировал бы и ответил именно так. И полез бы, что называется, в бутылку. Но в другой раз. А теперь его голова была занята иным.