Мордатый, по неведению, готовился совершить ту же ошибку, поэтому Быстров был спокоен. И вообще, его больше занимала Гадюка. Про какого кальмара она толковала?

— Степа, только не перестарайся! — предупредила мадам в тесном халатике.

— Что вы от меня хотите? — Матвей пошевелился.

— Дрейфит, — авторитетно заявил Степан.

— Помилуйте, господин Быстров, — утомленно вздохнула Гадюка Вторая, отчего грудь ее заходила волнами под белой тканью. — Я задала конкретный вопрос. Вы же делаете вид, будто не понимаете, о чем речь. Может, повторить? Я не гордая, хотя и гордая, я повторю. Что вам известно о кальмаре?

— «Моллюск из класса головоногих...» — снова стал цитировать Быстров, удивляясь короткой женской памяти. — «Ареал обитания...»

— Умри, урод! — взревел Мордатый. — Все понятия растерял. Кальмара моллюском назвать!

— Спокойно, Степа, не шуми, — осадила подручного Гадюка и обратилась к пленнику, демонстрируя поддельное участие: — Зря вы упорствуете. Честь блюсти, разумеется, должно, но в данных обстоятельствах — не нужно. И вообще, плохо без ногтей-то!

— Зато пальцы врастопырку, — не согласился Быстров. — Очень современно.

— Ошибаетесь, дорогой. Ныне растопырок не уважают, заметны слишком. И девушки таких накрученных не любят — боятся.

— Перебьюсь как-нибудь.

— Ну, глядите, — поджала губы лжемедсестра. — Степа, приступай.

Гадюка Вторая сделала шаг в сторону, и ноздрей Матвея коснулся изысканный аромат ее косметики. «Мери Кей», а впрочем, возможно, и другой фирмы, более престижной. Признаться, к занятиям по определению и классификации запахов, которые входили в курс подготовки агентурных работников отдела № 7, Быстров относился без воодушевления. Был грех. Хотя «отлично» Матвей получил, но все было как у нерадивого студента, который, как жонглер, доносит знания до экзаменационного стола, вываливает их и, получив у преподавателя свое, удаляется, оставив знания в пыли на полу. Ну не лежала у него душа к этому предмету, причем без внятных причин и разумных объяснений! Вот пострелять — это да, или боевые дисциплины, а парфюм — не солидно это, как юношеские прыщи. Дурак был! Но что теперь сожалеть и зарекаться на будущее? Сейчас вряд ли имеет смысл загадывать не только на годы, но и на месяцы, на недели вперед. С ближайшими часами проблема.

Мордатый клацнул инструментом, и хотя Быстров опять не испугался, подвергаться истязаниям ему, естественно, не хотелось.

— Вот что я скажу, драгоценная моя, — начал он, поступаясь принципом, что разговор с преступниками должен быть простым и коротким. — В силу чудовищного стечения обстоятельств, поразительного недоразумения, достойного «мыльного» сериала, но не жизни при всем ее многообразии, вы пытаетесь получить от меня сведения, носителем коих я не являюсь. Заявляю ответственно, а при наличии Библии и освобождении рук готов клятвенно возложить на нее длань: кальмары меня ни в малейшей степени не интересуют. Более того, я категорически не приемлю их в качестве новейшего ингредиента салата «оливье», поклонником классического рецепта которого являюсь. Рябчики — да, кальмары — нет. На том стоял и стоять буду! В связи с вышеизложенным вынужден с прискорбием констатировать, что мои знания о головоногих ограничиваются статьей Большого советского энциклопедического словаря 1979 года издания и беллетристическими преувеличениями французского романиста Виктора Гюго в его книге «Труженики моря». Там, позвольте напомнить, чудовищный кальмар потопил лодку и чуть не утянул в пучину ее владельца. Очень занимательно и, увы, совершенно неправдоподобно.

Быстров нес околесицу, одновременно напрягая и расслабляя мускулы. Усилия пропадали втуне: ремни не поддавались. Будь они из кожи или брезента, на что-то можно было рассчитывать — капля, известно, камень точит, — но спеца-гент уже понял, что это синтетика, армированная стальными нитями. Такие ленточки не разорвешь и не растянешь. И все же он не оставлял попыток: действие, даже бессмысленное, всегда лучше покорного ожидания удара судьбы.

— А посему...

Красноречие пленника не очаровало Гадюку Вторую. Напротив, по мере того как Быстров все глубже забирался в словесные дебри, она все больше мрачнела. В конце концов лже-медсестра утомленно прикрыла глаза.

— Довольно, — прервала она вербальное извержение. — Меньше слов, больше дела. А дела ваши, господин пленник, аховые. Ноя добрая, есть у меня такая слабость. Даю пятнадцать минут на размышление и еще раз советую поразмыслить о незавидной судьбе российского инвалида. Стоит ли молчание здоровья? Не уверена. Жизни? Убеждена, что нет. Поэтому хорошенько подумайте! — Гадюка Вторая повернулась к томящемуся в ожидании палачу: — Присмотри тут, Степушка.

Она исчезла из поля зрения спецагента и, судя по скрипу дверных петель, из подвала тоже.

— Ну, погоди! — проговорил Мордатый с интонациями ребенка, обидевшегося на телевизор за то, что тот не показывает любимый мультфильм. Время вышло, а вместо волка с зайцем какие-то дядьки все говорят, говорят...

Степан взглянул на свои часы. Быстров тоже посмотрел на свои часы. Это были одни и те же часы, только теперь его часы украшали волосатую бандитскую руку. Было досадно, потому что этот псевдо-«Ролекс» Матвей год назад получил из рук Василия Федоровича Божичко. Часы были не обычные, а с секретом. Даже с несколькими секретами. И ни один из этих секретов за истекший год спецагента не подвел. Было досадно видеть такую тонкую штучку на толстой руке охранника. Обидно и горько. Ненароком сломать может!

Мордатый засек время.

— Ужо я до тебя доберусь.

Матвей усмехнулся, выказывая презрение. Обрюзгшая физиономия мужика пошла пятнами — там, где была свободна от хитиновых пластинок, снова привидевшихся Быстрову.

Степан что-то проворчал под нос, придвинул ногой стул, сел и зачавкал с утроенным усердием. Булочки с невероятной быстротой исчезали в бездонном колодце, окруженном многодневной щетиной. Туда же лился «спрайт».

Спецагент отвел глаза. Зрелище набивающего утробу тюремщика было неудобоваримым. Агента замутило, но он вырвался из состояния физического неудобства, ибо другие у него были задачи. Первая из первых: как обрести свободу, что делать?

Матвей мысленно пролистал одноименный роман Чернышевского. Ах, какой замечательный ответ — пускай наивный, но все равно замечательный — дал автор на поставленный вопрос. К сожалению, Быстрову сейчас надо думать не о свободе духа, а о свободе тела. Иные времена, иные нравы! И жанры иные.

Глаза спецагента бесцельно шарили по потолку, точно ожидая, что на нем вдруг возникнут письмена, указующие путь к спасению. Опять-таки тела.

Вместо строк потолок расчертила узкая черная полоска, будто консервный нож взрезал банку. Спецагент затаил дыхание, что с учетом перетянувших грудь ремней сделать было легче легкого. Щель медленно расширялась, и Быстров понял, что кто-то осторожно открывает давно примеченный им люк, с которым Матвей никаких планов не связывал из-за его абсолютной недостижимости.

Щель беззвучно увеличилась настолько, что вместила предмет изящной формы, отточенной опытом и промышленным дизайном. Шампанское? Быстров отказывался верить своим глазам. Пришлось поверить.

Бутылка покачалась у края люка и отправилась в полет. Бросавший точно рассчитал траекторию, имея в виду конкретную цель. Целью оказалась голова тюремщика.

Когда на воду спускают корабль, к веревке привязывают бутылку шампанского и вручают ее дамочке или высокому чину, в симпатиях которого заинтересован судовладелец. Улыбнувшись в объективы, дамочка или чиновник разжимают руки, и бутылка отправляется в недолгий смертельный полет. И разбивается о борт судна. Значит, все будет хорошо! Или не разбивается. Это к беде, а то и к кораблекрушению. Последнее — когда не разбивается — случается не так уж редко, оттого-то так много морских катастроф, а эфир полнится сигналами «SOS». Ну, казалось бы, стеклу никак не устоять против железа, а поди ж ты...