— Привет, народ! Какие нынче виды на урожай? — приветствовал народ старшина.

— На урожай виды известно какие — хреновые. Сушь стоит.

— А как обстоят дела с демократией?

— С демократией дела обстоят отлично. Вот Ганговича, председателя нашего, на четвертый срок переизбрали. Процветает демократия.

— Странная вещь получается. Раньше у вас с демократией было швах, зато на урожай не жаловались. Теперь — наоборот. Как же так?

— Видно, старшина, карма нам такая вышла.

— А против кармы, значит, не попрешь?

— Зряшное дело. Ну разве что с трехстволкой.

— А как же детей не уберегли?

— Так праздник, поналивались малость. Да и ринки проклятые подвели.

— Отчего они ушли?

— Да пес этих собак знает.

Старшина повернулся к доске объявлений, пришитой гвоздями прямо к пальме. В левом верхнем углу доски висел квадрат жести с правилами поведения жителей деревни Мадрасовки при сигнале демтревоги. После описания сигнала шли сами правила, из которых выделялось правило номер один: «При сигнале демтревоги вы обязаны не бояться и не паниковать».

— Вон сколько краски облупилось, многих правил и не разобрать. С демократией, может быть, в вашей Мадрасовке все и отлично, а вот с порядком — не очень, — умозаключил старшина.

— Так сколько лет жили спокойно. Кто ж знал, что карма нас так подведет, — обреченно ответил народ.

— Знаете, что говорит древняя мудрость? Плохому танцору и карма мешает. А как же дхарма, ее законы? Я скажу просто, по-солдатски: живи по уставу, исполняй законы дхармы, тогда и карма тебе не подгадит. Где-то вы против дхармы пошли, вот и детей потеряли. Правильно?

Народ молчал, лениво делая вид, что ему совестно. Не любит народ, когда ему морали читают, но терпит.

Инспектирующие повернули обратно. Старшина все еще бурчал что-то о карме, но Шувалов не отвечал — он думал.

Шли под пальмами, вдоль потемневшего от дождей и времени забора. Навстречу, можно сказать, протанцевал пьяный парень; двигался он рывками, резко выбрасывая ноги вперед. На скамейке перед палисадником сидела старуха с клюкой. Увидела пограничников, по-вороньи завертела головой и то ли прошамкала, то ли прокаркала:

— Идут, идут тала зеленоголовые. А джунгли шепчут, джунгли знают: Рама просыпается, все помнит Рама, ничего не забыла. Карачун вам будет, пограничнички!

Острый с Шуваловым и бровью не повели на старушечье карканье, а последний наконец-то очнулся от дум:

— Идем к осведомителю. Есть у меня в Мадрасовке один человечек.

— Правильно, дуйте, — согласился старшина, — а я тем временем окрестности прочешу, мало ли какие следы остались. Да и при таких разговорах лишние уши ни к чему.

Острый свернул в сторону джунглей, а Шувалов с Оскаром переулками вышли к лачуге на деревенском отшибе.

Хозяина лачуги, старика в шафрановой фуфайке, нашли за огородом, на лесной поляне.

— Криштос в помощь, Джавахарлалыч, — приветствовал старика лейтенант, — разговор серьезный имеется.

Старик покосился на Оскара:

— Ярмарка скоро. Я тут пальму на лапти деру, ничего не вижу. Какие могут быть сурьезы?

— Человека не бойся, Джавахарлалыч. Это сам планетный инспектор, считай — генерал. С Земли! На Эфе он не останется, не волнуйся.

— Чего надо?

— Патриотизма твоего. В деревне демовством запахло, вот и нужны патриоты Мадрасовки, чтобы покончить с ним.

— Патриотизм, Мишаня, штука дорогая, он рупелей стоит.

— Сколько?

— Да ты не торопись. Кто ж в таких делах торопится? Всему на свете своя цена есть, что лаптям, что человеку.

— Тебе десятку дам. Возьми.

— Ну и жмот ты, Мишаня. Ну разве это деньги — десятка? Ладно, не прячь, давай.

Джавахарлалыч достал тряпицу, завернул в нее десятирупелевую бумажку и засунул за пазуху. Затем зачем-то принялся рассуждать о зубной боли, о том, что зуб не болит, не болит, а потом, глядишь, как жахнет — взвоешь. И что к знахарке, заговорунье, всегда не вредно сходить да зубы-то и проверить.

Лейтенант слушал вдумчиво, не перебивал. Когда старик закончил, попенял ему:

— Ты бы, Джавахарлалыч, дело говорил, а не в намеки играл.

На что тот резонно ответил:

— А разве червонец — это деньги? Намек.

К избе знахарки Оскар с Шуваловым пробрались перелеском, благо она стояла невдалеке. По дороге лейтенант объяснил намеки Джавахарлалыча, впрочем, и так понятные. Именно знахарка, исполнявшая по совместительству и обязанности оперативного деревенского стоматолога, видимо, что-то знает важное насчет похищения детей.

На беседу с заговоруньей о тайнах Мадрасовки лейтенант отправился самостоятельно. Он оставил Оскара отдыхать в беседке метрах в десяти от крыльца, заверил инспектора, что умеет вести разговоры со стоматологами, сбросил автомат с плеча и двинул в избу. Знахарка имела репутацию дамы с характером, к сорока пяти годам она успела похоронить троих мужей, так что разговор предстоял серьезный.

Разговор начался с автоматной очереди.

Женский вопль. Снова очередь. На этот раз — длинная. Потом кричать стали дуэтом, причем ор мужчины явно перекрывал женский писк. Мишка Шувалов оказался интеллигентом с кулаками.

Зазвенело разбитое стекло, и лейтенант за волосы выволок на крыльцо визжащую знахарку. Опрокинув ее на перила, он стал совать ей в рот автоматное дуло. Творилось явное непотребство: то ли производили на крыльце акт экспериментальной стоматологии, то ли модернистски иллюстрировали Камасутру.

Наконец шабаш закончился: женщина тихо заплакала, а Шувалов обнял ее за плечи и что-то ласково забубнил, утешая. Судя по всему, он добился того, чего хотел. Вскоре все еще возбужденный, раскрасневшийся и явно удовлетворенный добытой информацией лейтенант вернулся к беседке.

— Похоже, Оскар, вам повезло: сегодня вы будете присутствовать при задержании дема первого ранга. Такие редко попадаются, и получаются они только...

Со стороны леса донеслась далекая автоматная очередь.

Тишина.

Снова очередь. И еще.

Лицо лейтенанта посуровело.

— Старшина стреляет? — спросил Оскар, но лейтенант резко отмахнулся. Он пытался связаться с другом по комкому.

Острый не отвечал.

Тогда Шувалов достал пульт, вызвал автоэр и лишь после этого объяснил:

— Наши автоматы не так звучат. Это особый автомат, охотничий, пограничники такими не пользуются.

— Кто же стрелял?

— Тот, кто опасней любого дема будет. Надо помочь Семену.

— А кто может быть опаснее дема?

— Человек, разумеется, — ответил лейтенант.

Когда автопилот осторожно посадил машину рядом с беседкой, Шувалов чуть ли не впихнул Оскара в автоэр, быстро сел за руль, и машина полетела над самыми верхушками деревьев.

Наташа закрыла последнюю сумку, солдат тут же ее понес к автоэру. Пришло время прощаться, но они с мужем никак не могли закончить спор. Разговор шел об Оскаре.

— Не нравится он мне, с двойным дном душа у нашего инспектора, — в очередной раз повторял Уржумский свое мнение об Оскаре.

— Ты не справедлив: он хороший человек. Я не раз с ним беседовала, а людей я чувствую. Должность, большие полномочия — одно, но в основе — это добрый, порядочный человек.

— Ты просто калеку жалеешь.

— А ты невзлюбил его потому, что он может ликвидировать отряд. Но ведь это невозможно, Алеша.

— Ты недооцениваешь земных чиновников.

Уржумскому было что сказать на эту тему. Чего стоила одна просьба инспектора вызвать Сундара, чтобы через него передать на Землю список нарушений инструкций погибшим экипажем «Андромедея», причем все эти мелкие нарушения к гибели лайнера отношения абсолютно не имели. В итоге получилось что-то вроде доноса на мертвых. Этакое рвение с запашком.

Разумеется, жене капитан об этом не сказал ни слова.

Сумки исчезли в багажнике, и солдаты ушли. Осталось дождаться водителя.

Под березами Макс играл с Рафалом, но Наташа не торопилась их звать. Муж в кои то веки нашел время, пришел провожать ее в Восточный Гиркангар, а она зачем-то ввязалась в пустой спор. Есть темы поважней, и в первую очередь — сам Алексей.