Вы оба, ты и Ленка, поспешили удалиться отсюда. Но все же, невольно оборачиваясь, ты увидел подле костерка согбенную чью-то фигурку. Пока до тебя дошла мысль, что согбенное это копошение кого-то напоминает, Ленка жестяным шепотом выпалила:

— Это, кажется, он!..

Кто такой он, ты не стал расспрашивать, потому что и сам мало сомневался: это действительно был дед-утопленник.

Вереница мыслей прерывистым пунктиром пронеслась в твоем сознании: слава Богу, старик жив. Не надо себе изобретать алиби, все равно — разрушаемое. Не надо будет даже гипотетически лишать жизни ехавших с тобой в автобусе людей.

Убедившись, что старый зэк жив, ты почувствовал желание удалиться отсюда побыстрее и подальше. Это желание так выпирало, что полнотелая вынуждено вцепилась в твой сбитый локоть. Она повлекла тебя к своему потерянному и вновь обретенному папане.

Дедок заприметил вас, казалось, давно, даже наблюдал за вами. По крайней мере, знал, с какой стороны вас ждать. Потому вашему появлению нимало не удивился. Лишь погрузился вместе с головой в невесть откуда взявшуюся замызганную, что было видно даже при свете костерка, фуфайку.

Объяснимо странным было ваше взаимное молчание. Ты, неопределенно потоптавшись, присел у отсвечивающего красными углями костерка.

Ленка уже неуклюже умостилась подле старикана, без особого успеха натягивая подол своего платьишка на тупые колени.

Утробные потусторонние вздохи и хлюпкое фырканье могли бы свести с ума чуткую и восприимчивую натуру. Ты же, заторможенный и толстокожий, не успел испугаться, как увидел… корову. Она была привязана к металлической решетке с претенциозными завитками, ограждающей чей-то самодовольный надгробный мрамор.

— Что это? — растерянно спросила вместо тебя Ленка.

— Корова, — исчерпывающе ответил старикан из недр фуфайки.

— Что она здесь делает?

— Штоит… Шейчас подоим, молочка попьем.

— Чья это?

— Абдуллы, — пояснил старик как бы для особо бестолковых, их тут много… Собственные.

И действительно, привстав, ты увидел поодаль отдыхающих животных. Коровы лежали меж могилок. Очертания их разной округлости и угловатости туш под зеленоватым лунным светом естественно переходили в контуры могильных холмиков. А подле так и не восстановленной стариками-общественниками часовни, зиявшей небрежной кладкой кирпичей, сгрудились овцы. Очевидно, это было встретившееся сегодня на пустыре разномастное и разношерстное стадо, истязавшееся чернявым зоофилом. Это, оказывается, был скот Абдуллы.

Кто такой Абдулла, в районе знал всякий. И поныне районная газета взахлеб и с придыханием пишет об успехах знатного овцевода, Героя Соцтруда.

Неожиданно неухоженным, по дневным впечатлениям и под лунным светом, показалась собственная живность чабана-героя. А сам Абдулла худобой не страдал, даже наоборот — ты его недавно видел. И был он улыбчивым и щедрым. Щедрым, потому что по весне, когда у местных колхозников на подворьях появлялись ягнята, он ездил и скупал молодняк. Хуторяне заламывали несусветные цены за своих ягнят. Абдулла, не переставая улыбаться, чесал плоский мраморный затылок, торговался без азарта, но цену давал за ягнят мизерную.

Злые языки окрест судачили, что у Героя Абдуллы потому в отчетах и значится по 120–130 ягнят от 100 овцематок. Но почему к абдулловской животине (загнанной за кладбищенскую изгородь, чтоб не разбрелась) пристроен старый зэк, ты с его объяснения не понял. То ли дедок у Героя батрачит, то ли оказался здесь случайно? Но то, что целый день геройскую скотину пас не он, а какой-то Хасан, было ясно. Впрочем, тебя это интересовало меньше всего. Даже то, что пастух Хасан пошел искать опять же какого-то Ахмета.

Ты и не напрягался в предположениях, чтобы понять, что искомый Ахмет — это орел из автобуса, которого выцепили стражи порядка и который затем под их началом трудился на добыче бензина. Да Бог с ними со всеми, в смысле, Аллах с ними, мягко говоря.

Ты про себя радовался бескровной развязке твоего приключения. Но определенно не хотелось после столь бурного дня ночь проводить на кладбище. Такой ночлег малоприятен сам по себе. К тому же что-то было во всем случившемся неправдоподобное, дешево-киношное, круто, но неубедительно придуманное. Такое впечатление, что руководит тобою, в отместку за твою прежнюю малособытийную и вялотекущую жизнь, какой-то злобствующий, недобросовестный кукловод. Ну просто мистика. Ты из предосторожности не стал поминать черта… И во всей этой истории была какая-то недосказанность.

Недосказанность же, но иного рода, пыталась прояснить и Ленка. Она осторожно и аккуратно выспрашивала у старика о его семье. Оказалось, бабку, которая якобы его периодически сдает в милицию, как он говорил после автобусного происшествия, дед просто выдумал. Нет у него бабки, даже такой сварливой. И обитает он сейчас у Абдуллы, вроде бы в работниках числится. Но сердобольный Герой Соцтруда не особо утруждает старика. Так, иногда приходится старому зэку за стадом присматривать.

А жил ли ветеран мест не столь отдаленных когда-нибудь на улице Полевой с Евдокией Ильиничной, осторожно поинтересовалась у дедка возможная его дочь. На этой улице в райцентре безвыездно проживала ее мать, Евдокия Ильинична, вечно временно неработающая торговка семечками.

— Ты што, ш меня допрошы шнимаешь, начальничек? — вдруг взъярился татуированный и беззубый «папаша» на Ленку. Та и отстала.

Старикан разгреб хворостинкой золу почти угасшего костерка, нырнул скользнувшей из фуфайки плетеобразной рукой в темноту.

— На разжижку, — пояснил он для чего-то, комкая извлеченные из тьмы какие-то листки. Бумага с готовностью вспыхнула, лизнула пламенем подброшенный сухой хворост и камыш. Занялся веселый огонь.

— Иди, корову подои, — по-отцовски скомандовал дед Ленке, извлекая из той же темноты трехлитровый баллон. Непроницаемая муть этой банки была видна даже при свете костерка.

Выяснилось: подоить втемную корову Ленка не сможет. Дедок дал стопку бумаги.

— Иди, пошвети, — сказал он тебе.

С дойкой и освещением у вас плохо получалось. Все же кое-как, наполовину, трехлитровый баллон наполнился.

Вы возвратились к костру. Еще обжигая пальцы и мастеря фитильки из бумаги, чтобы подсвечивать ночной доярке, ты обратил свое уставшее и притупленное внимание на листки. Теперь ты разглядел, что костер разжигался… выборными бюллетенями в местную думу. Во всех них, тебе попадавшихся, привередливые избиратели вычеркивали какую-то Абдулловну. Нетрудно было догадаться, что это дочь героя-чабана.

Тебе вспомнилась весенняя предвыборная кампания. Многочисленные родственники и соплеменники Абдуллы обходили каждый дом, агитируя за красавицу Айшат.

Ты не понимал, зачем в твоем сознании всплывают один за другим эпизоды, мало относящиеся к тебе. И нанизываются, нанизываются на хрупкий стебель сознания. Ну и что с того, что тогда на избирательном участке ты свой бюллетень отдал чернявым ребятам за две бутылки водки? Во-первых, ты не алкоголик, а малопьющий, и водка пошла на хозяйственные нужды. Во-вторых, тебе все равно, кого там выбрали в местную думу. Ты даже не интересовался. Но, кажется, не Айшат. А вообще-то она, Айшат, красивая женщина, и как о всякой красивой, о ней болтали всякое. За что суровые чернявые парни из абдуллаевских агитаторов обещали болтунам и болтушкам вырвать языки с пищеводом. А один из них выразился так: хоть и блядь, зато наша.

А вообще, бабы все одним миром мазаны, решил ты однажды для себя. Когда от некрасивой, в возрасте и добропорядочной учительницы подхватил триппер. С тех пор, поминая позор амбулаторного лечения, ты был неоправданно осторожен с женщинами.

Да и они, по правде, тебе особого внимания не уделяли. Вот разве такие, как толстуха Ленка, которая сейчас расплылась седалищем на каком-то холмике и торчала из темноты круглыми коленями. Она и дедок, держащий меж ног баллон с молоком, молчали о чем-то о своем, об общем. А ты хотел домой. И что, собственно, тебя держало? Ты без слов поднялся и пошел. Тебя никто не окликнул.