А вообще, с тобой редко что случалось. Разве, может быть, в дороге. Это не то чтобы страшило, но смущало. Ты оказывался в таких ситуациях практически беспомощным. Но, с другой стороны, в твоей малособытийной жизни хотелось случайностей, пусть и чреватых.

Случайность между' тем назревала. Твой взгляд был перехвачен некоей пассажиркой у бороздки ее пышной груди в вырезе платья. Она погрозила тебе порицательным пальцем. Ну, что за шалость?! Ты не придал этому значения и безотносительно к грудастой молодухе пытался смоделировать какое-нибудь происшествие. А может, путешествие, нашествие, шествие… Впрочем, ты сразу устыдился непрошеных, каких-то накопительных рифм.

Даже на твой неизбирательный нюх здесь дурно пахло позорной графоманией. И вообще, рифмованные мысли, иррегулярно приходившие к тебе, у тебя же самого вызывали подозрение.

Странно, но порицательный палец с аморальным маникюром вульгарной пассажирки по категоричности напоминал тебе милицейский жезл. Впрочем, этот «жезл» (а потом и вся ее ладонь) утонул под дырявым дерматином. Полнотелая пассажирка произвольно делала ковырятельные движения в каучуковом нутре сиденья. Аморальный палец, милицейский жезл, выщипанный каучук сиденья — все это не могло выстроиться в нечто логическое. Однако…

То было происшествие. Вполне банальное, дорожно-транспортное. Видимо, такой тупорылый автобус-шабашник был обречен на происшествие. Осоловелыми от духоты казались запыленные окна с застиранными занавесками. Нервически моргал показатель уровня бензина на панели. Вспоротый пацанячьими ножичками дерматин сидений потел под чьими-то чреслами. Ты продолжал по своей порочно приобретенной привычке равнодушно блуждать по лицам.

Но тут ваш неторопливый автобус обогнала самонадеянная милицейская машина и, «подрезав» его, остановилась под носом. Шофер резко ударил по тормозам, педаль предательски провалилась — тормоза не сработали. Он крутанул вправо. Автобус с зажмуренными фарами зарылся в кучу гравия.

Сатанинская сила расшвыряла немногочисленных пассажиров по салону. Послышался женский визг и мужской мат, а также то и другое без половых различий. Ты не помнил траекторию своего кувырка, но очутился в проходе между сиденьями лежащим навзничь. Вульгарная молодуха, ковырявшаяся давича в сиденье, как-то невероятно завалилась. Она ненормативно, срамным образом барахтала ногами и долго не могла принять исходное положение. Твой нецензурный взгляд уперся в ее округлости, оголенности и сопутствующую декорацию. Тебе вдруг по-отрочески стало неловко за себя, подглядывающего, и за неуклюжую молодуху.

Ты, ошарашенный столкновением, а также прелестями молодухи, валялся в проходе между сиденьями. Однако до бесконечности оставаться так не мог. На тебя, лежачего, уже отплевывался кровавой слюной какой-то ветеран с отлогими скулами.

Женщина тем временем косвенным зрением столкнулась с твоим взглядом. Непечатно возмутилась, принимая надлежащее положение и одергивая бескрайний подол платья. Ты понадеялся, что все подумают: мат в адрес шофера. Но это было не так, потому что вообще никто не собирался думать. То ли от резко всколебленного мозга, то ли от пигментных, женских подробностей тебя замутило. В резко сотрясенную голову не вовремя взбрело: такие натуралистаческие сеансы в экстремальных условиях могут до корней вытравить мужские желания.

Твои новорожденные пуританские мысли передались упитанной и потрясенной молодухе. Что ли за это, как потом выяснится, эта дура попытается непристойно тебе отомстить?

Все опрокинутые и сотрясенные пассажиры, барахтаясь и тужась, принимали исходное положение — занимали свои места. Именно это больше всего удивило тебя: авария какая никакая, кровящие носы и расквашенные губы, пассажиры, нет чтоб ринуться к спасительному выходу, уселись в заднеприводной зависимости. Пока ты, лежачий, был занят неприличными мыслями и таким же соглядатайством, в автобусе появились и закомандовали люди в форме:

— Я повторяю, — рявкнул один из них, действительно, видимо, повторяя, — всем оставаться на местах!

Признаться, ты не понял, где тебе оставаться: по-прежнему лежать в проходе или сесть на свое растоптанное место.

Запоздало сообразив, что следует встать, ты начал неэффективно сучить ногами, но подняться не мог. Оказалось — лежишь в луже. У тебя все сжалось и скомкалось до глубочайших душевных морщин. Пронзила мерзкая догадка — ты с перепугу… ну, это самое, как в детстве, «рыбы наловил». Отголоски дошкольного энуреза.

Однако, уже слегка расторможенный, сообразил — лежишь в луже подсолнечного масла. И по-ребячьи искренне обрадовался, что не испугался до крайней степени и не напустил в штаны.

С небритым, военизировано выпяченным подбородком и перегарным духом человек в милицейской форме склонился над тобой. До последнего времени ты был законопослушным гражданином и, будучи лежачим, тем более оставался таковым. И питал к носителям власти некоторое, оставшееся с юдээмовского детства, уважение. Вперемешку с другими позитивными чувствами.

— Встать! — Нельзя сказать, чтобы то был окрик, но просьбой сие назвать было трудно.

— А я что делаю? — удивился ты, как бывший юный друг милиции.

Страж порядка молча наступил тебе на пальцы ботинком. Он, ботинок, был нелепым. Желто-коричневый, с белой подошвой под сизыми милицейскими брюками. А белая подошва — очень мягкая, потому терпимая твоими пальцами. Признаться, ты несколько удивился поведению человека в форме, оставаясь тем временем в полулежачем положении.

— А как я встану?

Наступательный милицейский синдром до конца почему-то не проявился: страж порядка убрал свой нелепый башмак с твоей руки. Он двинулся дальше по проходу, переступив через тебя. Ты почему-то от природы не любил, когда на тебя наступают и переступают через тебя. Но нелюбовь эту сей раз не мог выразить в какой-либо форме. Себе дороже.

Потоптанная рука саднила. Тошнотворное подсолнечное масло не впитывалось в пересыщенную им же одежду. Ты медленнее обычного соображал: что происходит? Затем с облегчением уяснил, что… всего до конца понимать не надо, и глубокомыслие чревато. Скоро все это закончилось — так ты понимал.

Такая законченность выглядела следующим образом: милиционеры выцепили с заднего сиденья какого-то Ахмеда, самого настоящего из мужчин. Об этом он темпераментно стучал себя в грудь. Но люди в форме стучать ему долго не дали — выволокли из автобуса.

Некрасиво, конечно, но ты облегченно вздохнул: не тебя. Да и за что было тебя?! Ты ж законопослушный. А за какие дела этого, с аэродинамическим профилем? — подумалось тебе. Впрочем, какая разница…

Страж порядка в мягких наступательных ботинках, еще раз пройдясь начальственно по автобусу, уже был у входа, как толстуха с засвеченным давеча срамом завопила:

— Кольцо мое! Кто украл?! — И, готовясь зарыдать: — Обручальное!

Ты, нехороший, удивленно и некстати подумал: кто на ней, на такой, еще женился, кто с ней обручался?

— Это он, он! — тыкала облупленным маникюром тебе почти в переносицу полнотелая деваха.

Ты опешил, потеряв окончательно еще не совсем обретенный после сотрясения дар речи. Твой наступатель с перегоревшими губами был уже подле. А жирная плаксивая чудобина собственноручно шарила по твоим карманам.

Твои попутчики разинули слюнявые рты: интересно же — поймали вора на месте преступления!

Вот за что ты не любишь детективы читать: мусолят, мусолят сюжет, мучают воображение читателя, а в итоге все оказывается неожиданно просто. Нечестно как-то выходит по отношению к тебе, читателю. И неестественно, не по правде. Считаешь себя надутым.

И сейчас ты понимал: это тот же паршивый детектив — тебя неправдоподобно хотят наказать. Однако твое невредимое высокое сознание не хотело снисходить до банальностей махрового сюжета. Ты просто был уверен: или кольца не существует в природе и его не станут искать стражи порядка, или его найдут невероятно быстро. Ты так стоял и думал — запятнанный подсолнечным маслом и брезгливо обшариваемый милицейскими и прочими руками. Страж нехотя, но со знанием дела изучал все подробности складок твоей одежды и карманов. Кольца, понятно, не обнаруживал.