Майор вскинул руку и спустил курок…

Одновременно с выстрелом — не раньше ли? — Палладьев метнулся смерчем, поймал выпавшую из руки Дохлого гранату, добежал до ванной, швырнул ее туда, прикрыл дверь и распластался на полу. Все-таки сорванной дверью его по спине припечатало…

Нонка стояла там же, у окна, в позе, словно ее оглушило взрывом. У ног бездыханно лежал Дохлый с аккуратной дырочкой посреди лба…

Понаехало народу много и разного, поскольку была пущена информация о террористическом акте. Рябинин, кончив писать протокол осмотра, спросил майора:

— Как же это вышло?

— Сам удивляюсь, что сумел попасть аккуратно.

— Лейтенант, как все-таки?

— Решил майору помочь.

— Ребята, я не о том. Как вы бессловесно и в секунду достигли синхронности действий? Без нее погибли бы.

37

Я не знал, что взгляд зависит от размера глаз: похоже, узкие этот взгляд уплотняют до лазерных лучиков. Она меня изучала, но это не ее, а моя работа — изучать человека на допросе.

— Будете записывать? — спросила Нонка.

— Буду.

— Давайте сама напишу.

— Что напишешь?

— Добровольную исповедь девушки, сбившейся с пути.

— Спасибо, но мне нужен протокол допроса.

Гейша, Нонка, Нонка-экстремалка… В камере изолятора временного содержания она просидела всего одну ночь, а на лицо и одежду легла незримая тюремная печать. Как бы пропал экстремализм вместе с гейшизмом. Лишь узкие глаза.

— Ну, рассказывай про свою жизнь, — начал я издалека.

— А то вы компромат не собрали.

— Собрал, но есть белые пятна. Например, за что тебя исключили из школы?

— За пустяки.

— Например?

— Директора Семена Агеевича звала Семеном Геечем.

— За что?

— Обозвала его мудантом…

— Мутантом?

— Нет, мудантом. Прикольная школа. Одну девчонку исключили за то, что родила на уроке.

— Почему же на уроке?

— Было очень жарко.

Я понял, что в деталях ее криминально-раздраенной жизни можно утонуть — никаких протоколов не хватит. Нащупать бы в ней главное, если оно только есть.

— Нонна, как же все-таки ты встала, мягко выражаясь, на скользкий путь?

— А вы с кем меня сравниваете?

— С девушками, которые учатся, работают, заводят семью…

— А они где родились?

— Ну, кто где…

— А я родилась в деревне Нижние Мошонки. Оттуда пути в правильную жизнь нет.

Обычно преступники ссылались на пьющего отца, гулящую мать, худое влияние приятелей — она винила географическое место.

Не верилось, что эту остроглазую, крепкоскулую и крутоплечую девицу мог кто-то сбить с пути. Разбираться в ее жизни можно сутки, а времени в обрез: надо готовить материалы для прокурора, брать санкцию на арест, да и художником заняться. Я решил пласт ее жизни оставить на потом и перейти к художнику.

— А разве твоя жизнь не изменилась, когда попала к Анатолию Захаровичу?

— Чего ей меняться?

— Живопись, искусство, картины… Например, позировать он не предлагал?

— Кому позировать?

— Ему, скажем, для новой «Сикстинской мадонны»…

— А я не религиозная.

— При чем тут религия?

— Сами же сказали про сектантскую мадонну.

Меня удивляло не то, что она не слыхала о «Сикстинской мадонне» Рафаэля, а удивляло спокойствие — ведь на глазах застрелили ее дружка. Как же достучусь до души? А стучаться я обязан. Надо задеть самую тонкую струну, которая трепещет в любой женщине, но сделать не впрямую, издалека.

— Нонна, что ты любишь?

— Все крутое, — усмехнулась она, понимая, что я затеваю душещипательную беседу.

— А именно?

— Крепкие напитки, дорогие сигареты, громкую музыку, острые приправы…

— Ну, а мужчин? — грубо задел я тонкую струну. — Любишь крутых?

— Не угадали. Мужчин люблю молчаливых, рукастых, пахнущих сигаретами и бензином…

Отвечала она неохотно и с затаенной усмешкой, которую я старался не замечать. Ради сохранения контакта, необходимого для допроса:

— Нонна, если не тайна, влюблялась?

— Было дело в шестнадцать лет. Чуть руки на себя не наложила.

— И чем кончилось?

— Турнула паренька.

— Почему же?

— Из-за имени, его звали Аденоид.

— Так. А вторая любовь?

— Тоже под зад коленом.

— И тоже из-за имени?

— Ага. Выдавал себя за скинхеда, а сам торговал в ларьке секонд-хэнд, поношенным барахлом.

Она вдруг глубоко вздохнула, словно ей предстоял подводный нырок. Глаза блеснули… Да они никак зеленые? Не хочет ли она резануть меня двумя узкими лучами надвое? Я притих, ожидая выходки.

— Следователь, хватит дрожать, как хрен на терке! Хочешь развести лабуду про любовь, труд, совесть и честность? Давай по делу.

Как в план мой заглянула. Да, хотел лабуду. Ее слова, вернее, окрик, вонзился в сознание каким-то электрическим разрядом, который помог глянуть на мою работу пристальнее и мгновенно увидеть то, что до сих пор проступало в общих смазанных чертах. Именно, лабуда. Я, следователь прокуратуры, есть слуга закона и государства. Но государство и общество не только меня не поддерживают, а идут против меня. Я говорю преступнику, что воровать грех, — государство же общенародную собственность и недра отдало в частные руки безвозмездно, тем и воровать не потребовалось; я призываю к полезному труду — государство учит наживаться на всяких играх, банках, процентах; я убеждаю не пить алкоголь — реклама назойливо зовет бежать за пивом; я говорю о любви — СМИ о сексе и презервативах; я о духовности — телесериалы и дамские романы дурманят примитивностью…

Не лабуда ли?

— Так. Расскажи о хищении картины художника Филонова у студента. Признаешь?

— Нет. Сделала для Захарыча и по его наводке.

— А СПИДом пугала студента?

— Пугал и силу применял Дохлый. СПИДа у меня нет.

— Так, подмена эскизов Репина у пенсионерки, когда выдала себя за работника японского консульства?

— Захарыч придумал.

— Так, а продать нетрезвую девицу кавказцам тоже он придумал?

— Нет, Дохлый.

— Так, кража из музея «Натюрморта» Кандинского?..

— Из реставрационной увела по просьбе Захарыча.

Сказал, что вернем, и вернули.

— Уже копию?

— Меня это не колышет.

— А кто кислотой картину в музее облил?

— Дохлый.

Ее тактика была очевидна: все валить на Дохлого и на художника.

Я не сомневался, что и Анатолий Захарович вину по всем кровавым эпизодам переложит на Дохлого. Удобно, человека нет.

— Ну, а история с объявлением о замужестве и кража рисунков Рериха?..

— Захарыч с Дохлым. Я только была на вокзале.

— Так, а убийство бывшего друга Мониной, мужчины в желтых подтяжках… ты, конечно, ни при чем?

— Не отпираюсь, присутствовала. А душил и палец рубил Дохлый.

— И, само собой, к покушению на жизнь Елизаветы Мониной отношения ты не имела?

— Лепить горбатого не буду… Я вела машину. Натурщица сидела рядом со мной, Дохлый сзади. Он ее по голове и шандарахнул.

— Подробнее. Куда ехали, зачем, почему шандарахнул?

— Захарыч дал свою машину и приказал Дохлому.

— Убить?

— Поезжайте, говорит, за грибами, но возвращайтесь без нее. Понимай как хочешь.

— За что ее убивать? — вырвалось у меня не по-следственному.

— Захарыч говорил, что она много знает и трепется.

Звонил телефон, а я не шевелился — прерывать допрос хуже, чем прерывать обед. Когда и Нонка стала поглядывать на аппарат, готовый подскочить от нетерпения, трубку я взял. Голос, высокий до визгливости, почти вызвал звон в моем ухе.

— Следователь Рябинин! Куда вы дели Елизавету Монину?

— Анатолий Захарович, приезжайте.

— Зачем?

— За Мониной.

38

Нонка виду не подала, что слышала разговор. Будто ее не касалось. Скулы крепки, губы сжаты, взгляд недрогнут… Она даже не моргала — или в узких глазах я не смог рассмотреть? Физически здоровая, энергичная, не дура, волевая… И на что все это употреблено?