— Анатолий Захарович, так кто же Елизавета Монина?

— Какое это имеет значение, когда ее нет.

— Почему же вы о ней не беспокоитесь, не ищете?

— Искать ваша обязанность.

Наша. Но я повидал мужей, убивших своих жен. Они были нервны, суетливы и суперэмоциональны. Переживали свое горе уж слишком нарочито, и бывало, что им верили. Один супруг, задушивший жену, две недели с горя не ел — тошнило от вида пищи. Правда, имитация горя получалась тогда, когда убивали своими руками. По моей версии, бойфренда Мониной и ее саму художник загубил при помощи Нонки со товарищем. Поэтому он оставался спокоен. Ну, коли пошло в открытую, я рубанул:

— Парня в желтых подтяжках грохнули из ревности. А Монину-то за что?

Художник не взорвался, чего я ожидал, а выжал улыбку почти снисходительную:

— Рябинин, не боитесь попасть впросак, как тот следователь, который вел дело Ореста Кипренского?

— Художника позапрошлого века?

— Именно. Его тоже обвинили в убийстве натурщицы. Кипренский вынужден был покинуть Италию и вернуться на родину. Но клевета его преследовала и в России.

— А Кипренский не убивал?

— Убил его слуга Анжело.

К разговору я охладел — не из-за Кипренского. Из-за бессмысленности этой непроцессуальной встречи. Я не уличал, не приводил доказательств и, главное, не вел протокола. Поэтому спросил вроде бы о другом и как бы отстраняясь от его визита:

— Анатолий Захарович, не понимаю… Художник не без таланта, известный, все есть — и замешан в криминале. Вам денег не хватало?

— Денег всегда не хватает, — обронил он.

— Мне всегда казалось, что для человека искусства деньги не главное.

— Деньги — это право.

— Право блистать в ресторанах, на презентациях, в компаниях?

— В том числе.

Он встал и отошел к двери. Мне показалось, что там, у порога, его борода взметнулась дыбом. Голосом, тоже взметнувшимся, он изрек:

— Сергей Георгиевич, такого непрофессионализма я от вас не ожидал.

Если бы он меня обругал, даже бы обматерил, я бы лишь отмахнулся. Но упрек в профессиональном упущении всегда задевает. Поэтому спросил я с раздражением:

— Что еще выдумали?

— Сергей Георгиевич, Елизавета Монина вернулась.

— Где… она?

— Дома, в моей мастерской.

35

Часто удивляюсь: как мне удалось столько лет проработать следователем? При моем-то характере — при моей обидчивости, мнительности и ранимости? Следователь должен уметь сбрасывать неприятности одним движением бровей, потому что проколов на дню больше, чем горошин в стручке.

Я сидел понуро. Где и в чем я дал маху? Работал, как и положено, по выбранной версии. Но ведь любая версия — это упущенные другие версии.

Я считал, что художник организовал два убийства — Мониной и ее бывшего сожителя, человека в желтых подтяжках. Сделал это руками Нонки и Дохлого. Если Монина жива, то версия пошатнулась. Да и подозрение насчет отравления жены ослабло. Мотивы у художника были веские — боялся разоблачения, — но достаточные ли для столь тяжкого преступления, как убийство?

Вот работенка у меня: человек нашелся, жив, а я как в воду опущенный… Видите ли, моя версия не сработала.

Леденцов и Палладьев вошли в кабинет шумно, будто на улице маршировали и никак не могли остановиться. Я их остановил, предложив сесть. Майор улыбнулся самодовольно и разложил передо мной дактилоскопические таблицы. Я принялся изучать заключение эксперта. Оперативники выжидали, разумеется, с самодовольными выражениями лиц.

— О! — вырвалось у меня, если и не самодовольно, то довольно. — На картине, на первом слое краски, отпечаток пальца Анатолия Захаровича.

Если с убийствами еще надо думать, то от хищения картины ему не отвертеться. Впрочем, какое убийство, если Монина вернулась. Мою беспокойную мысль Леденцов засек:

— Теперь отыскать бы труп Мониной…

— Зачем же труп, когда можно живую.

— Живую… что? — не понял майор.

— Отыскать.

— Где?

— Я покажу.

Оперативники переглянулись. Видимо, хотели спросить, но я поднялся, потому что машина отдела уголовного розыска стояла под окном.

…Звонок я надавил почему-то с опаской. Дверь открыла девушка, которая сообщила сразу и коротко:

— Анатолия Захаровича нет.

— А где он?

— Ушел по делам.

— Пригласила бы, — посоветовал майор, оттесняя ее и как бы впуская нас.

— А вы кто? — вполголоса спросила она.

— Мы из милиции, — в полный голос рыкнул Леденцов.

В передней возникла молчаливая заминка. Три пары мужских глаз въедливо изучали девицу. Она не выдержала:

— В чем дело?

— А вы кто? — спросил я.

— Натурщица.

— Имя?

— Елизавета Монина.

— Ваши документы.

Она сходила в соседнюю комнату и принесла паспорт. Елизавета Монина… Ни подделки, ни подчисток. И Леденцов проверил. Впрочем, откуда взяться подделкам и подчисткам, если в лес она его не брала? Здесь лежал, в мастерской.

Я смотрел на девушку и в моем сознании шел сложный химический — или фотографический? — процесс. Портрет Мониной, который видел в музее, я примерял на лицо этой, живой, Мониной. Она? Конечно она. Те же брови — только нет над ними двух угловатых бороздок; те же серые глаза — только в их уголках пропали «гусиные лапки»; те же очертания губ — только разгладились морщинки в уголках рта; те же нависающие веки — только не придавали усталости… Она?

Я глянул на Палладьева. Казалось, оперативник проглотил что-то такое, когда нельзя шевельнуться. Леденцов его шевельнул:

— Ну?

— Это студентка из театрального института. Я докладывал: художник ее долго искал, а в буфете института вручил пачку денег.

— Так, подставная фигура, — сурово заключил Леденцов.

— Что же вы молчите? — упрекнул я девицу.

— Собирайся, милая. Поедешь с нами, — не дождался ее слов майор.

— Куда… поедем?

— Ясно, куда — в милицию.

Девушка сделала шаг назад, потом второй… Палладьев же сделал шаг вперед, заподозрив умысел к побегу. Но ее ноги наткнулись на стул, подкосились — она села и заплакала.

Мы, трое мужиков, запереминались — рыдала девчонка лет восемнадцати. Я положил руку на ее плечо:

— Пока еще ничего страшного не произошло.

— Я дура…

— Успокойся. Анатолий Захарович решил выдать тебя за Монину?

— Нет.

— А что же?

— Сыграть роль натурщицы Мониной. Пару дней.

— Где сыграть?

— Здесь, в мастерской, и везде…

— За деньги?

— Нет, обещал устроить на съемки фильма.

Видимо, она не знала, что играет роль убитой. Какая будущая актриса не будет согласна перевоплотиться? Да еще у художника, да еще за обещание кинороли?

— Кончай плакать, — велел я. — Сейчас поедем в прокуратуру. Там все расскажешь, я запишу.

— А потом?

— Пойдешь домой.

— Тут у меня одежда, сумка…

— Забери.

Она принялась сновать по мастерской. Мы ждали. Майор удивился вслух:

— Наивность. Неужели художник надеялся на очевидную туфту?

— Если бы Монина погибла, то на какое-то время подстава удалась, — мудро решил Палладьев.

— Братцы, гейшу и Дохлого-Сухого пора брать, — заключил я.

36

Пора брать… Звучит как взять конфетку из вазы. Следователь прокуратуры делает это просто: вызывает повесткой и в кабинете арестовывает. Но не таких, как Нонка с Дохлым. Их сперва надо отыскать.

Майор размышлял…

По месту прописки они, разумеется, не жили. Нонка числилась в общежитии какого-то строительного лицея, где ее никто не видел и ничего о ней не знал. Дохлый ночевал, главным образом, у любовниц, которых у него было немерено, и Нонку водил с собой.

Их пути оперативники прослеживали. Но теперь ситуация изменилась: нужна была конкретика. Где брать, когда, как, какими силами?.. Про силы майор думал не зря. Вроде бы, пустяк — девчонка да наркоман. Но девчонка умела завалить мужика, а у Дохлого имелось оружие. Пистолет, и нож-выкидуха, и, может быть, что-то еще. Главное, эта парочка была готова на все, почувствовав, что уголовный розыск взялся за дело.