— Кого?

— Ее.

— Рисовал-то кто?

— Она.

— Натурщица?

— Сам ты натурщик… Елизавета отменный самобытный художник, не одну ее картину Захарыч выставлял под своим именем.

Одуванчик, видимо, ждал моей реакции. Но я молчал, грубо выражаясь, обалдело. Для ответной реакции мне нужно было прийти в себя и подумать. Лишь хватило воли на вопрос:

— Как вас звать?

— Иннокентий.

— Мы с вами еще встретимся, — заверил я.

Как не встретиться, если я даже про смерть супруги Анатолия Захаровича не расспросил!

32

В психике человека масса парадоксов. Хотя бы гипноз. Я веду многолетний дневник, потому что в конце своей следственной карьеры хочу написать книгу о мытарствах следователя. И там непременно будет глава о парадоксах, где приведу несколько загадочных случаев. Например, как я мыслью вызываю на допрос. Стоит о человеке подумать, как он является. Притягиваю, что ли?

Клял себя, что у художника-одуванчика, этого самого Иннокентия, ничего не спросил о жене Анатолия Захаровича. Теперь надо отыскивать его адрес и посылать повестку.

Еще ни адреса не нашел, ни повестки не выписал, как дверь открылась и притянутый волшебной силой — а какой еще? — вошел человек-одуванчик. Пока я соображал, какая во мне сила — не мистическая ли? — он сел перед столом и раздраженно проскрипел:

— В мастерской могли бы представиться.

— Как вы узнали?

— Анатолий Захарович сказал, кто вы. Иди, мол, все равно вызовет.

И художник выложил на стол паспорт. Или он тщательно причесался, или за ночь слегка облысел, но сегодня одуванчиком не выглядел: одуванчики-цветы от ветра облетают и тоже, так сказать, лысеют. Спросил он грубовато:

— Чего от меня надо?

— Повторите, что вчера говорили, — предложил я с некоторой опаской, потому что на официальных допросах люди непроизвольно зажимаются.

Он не зажался. Сказал, что в музее висит автопортрет Елизаветы Мониной, самобытной художницы, подписанный именем Анатолия Захаровича. Как и другие ее работы, которые называть не хочет, потому что он не стукач.

— Почему же Монина не выступает самостоятельно? — удивился я.

— Кому она известна? Таланту пробиться, что лбом расшибить ветровое стекло автомобиля. Знаете, сколько художников в нашем городе? Тысячи.

— Похоже, она и не пробовала…

— Девица с тараканом.

Я слышал выражение «тараканы в голове», но про одного таракана не понял. Поэтому уточнил:

— Вы говорите… образно?

— Да, про таракана.

— И что за таракан?

— Любовь к Анатолию.

Мне показалось диковатым, что человек искусства обзывает любовь тараканом, то есть каким-то психическим заскоком. Тем более в своей будущей книге одну из глав я отводил под любовь, правда, криминальную.

— Иннокентий, — назвал я художника по имени, как он представился в мастерской, — разве любовь… того… таракан?

— А вы заметили, что в любви женщины к мужчине есть что-то рабское?

Я заметил. В моих криминальных историях как раз рабская психология женщин и способствовала преступлениям. В историю любви следовало немного углубиться:

— Анатолий Захарович пил, ее работы выдавал за свои, бесталанный… А Монина от него без ума?

— Кто вам оказал, что Захарыч бесталанный?

— Вы, — удивился я.

— Когда?

— В мастерской говорили, что он всего лишь копиист…

— Выдающийся копиист!

— Разве слово «выдающийся» идет к копиям?

— А разве копия пустяк?

Мне всегда казалось, что копия есть нечто второсортное и ненастоящее. И дешевое, поскольку их можно изготовить сколько угодно. Но лицо Иннокентия протестующе побурело, а длинная тонкая шея стала походить на красную подпорку для светло-кудлатой головы.

— Следователь, в Москве есть официальный союз копиистов. Работают по классическим картинам, и эти копии очень дорогие. В Италии создана ассоциация, в которую вошли триста копиистов, а в городе Кремоне открыли картинную галерею фальшивых шедевров. В Сан-Себастьяне на узаконенные подделки выдаются сертификаты…

— Почему же люди гоняются за подлинниками? — перебил я.

— Вопрос психологический, — нехотя отозвался художник.

Затянул я разговор, хотя на языке трепыхались вопросы существенные, ради которых его и ждал. Задавал не спеша и по одному:

— Иннокентий, откуда вы узнали, что Анатолий Захарович продавал за рубеж копии, как подлинники?

— Информация носилась в воздухе.

— Откуда узнали, что Монина и жена выступали против этих махинаций?

— Из воздуха.

«Из воздуха» я понимал: слухи, которых не проверить и сочинителей не найти. Источник слухов он и сам не знал. Этим займется уголовный розыск. Но вот на следующий вопрос ответить он должен:

— Иннокентий, что Анатолий Захарович говорил о Мониной?

— Ничего не говорил.

— А о жене?

— Тоже ничего.

— Вы же друзья.

— Мы коллеги.

— И ни слова о них не сказал?

— Видите ли, я не пью.

И опять его ответ показался мне ясным, как та водка, которую он не пил. Не водил с Анатолием Захаровичем застолий и, значит, не имел задушевных бесед. Допрос не получался. И вот почему: все-таки допрос — это общение двух. Если один заледенел, как сосулька, то никакого контакта не выйдет. Я искал поворот в нашем разговоре. Художник сообщает лишь то, что знает наверняка. Слухи он называл слухами. Нам бы поменяться ролями…

— Иннокентий, о причинах смерти жены Анатолия Захаровича не знаете?

— Нет.

— Ко мне поступила информация, что она отравлена мужем. Но его в городе не было. Что вы думаете?

Иннокентий вдруг уставился в сейф, будто там было написано, что он думает. Я ждал. Художник ухмыльнулся как-то в мою сторону:

— Отравить можно и на расстоянии.

Я поверил сразу, потому что знал случай, когда человек надел рубашку и скончался. В суде тогда дело шло трудно, поскольку адвокат доказывал, что ткань рубашки еще на фабрике обрабатывалась соединениями ртути, пестицидами и красителями. Но художника я заверил:

— Это невозможно. Анатолий Захарович был от нее слишком далеко.

— А что она делала в мастерской?

— Что могла делать…

— По поручению Анатолия растирала краски.

— А они… ядовиты?

— Нет.

— Тогда это не версия.

— Краски не ядовиты. А если в них намешать каких-нибудь цианидов? — не то спросил, не то хохотнул Иннокентий.

В моей голове вспыхнула и тяжело осела мысль о предстоящей работе: долгой, нудной и противной. Новые допросы, экспертизы и, главное, эксгумация трупа жены Анатолия Захаровича.

33

У майора в кабинете стояла библиотечная тишина — лишь бумаги шелестели. Он готовил информационные материалы для Рябинина: предстояли запросы, экспертизы, исследования. Например, давал ли департамент культуры Анатолию Захаровичу право на реализацию антиквариата? Что такое «оценочная стоимость», кто ее делает, кто взимает, в какой сумме?.. Он узнал, что произведения искусства и старины можно вывозить бесплатно, если им меньше ста лет. Кстати, сколько лет пропавшему полотну Кандинского?

Леденцов удивился количеству зарубежных картинных заведений: «Сотби», «Кристи», «Метрополитен» в Нью-Йорке, музей Пола Гетти в Калифорнии, Центр Помпиду и музей «Орсэ» в Париже, галерея Тейт в Лондоне… «Кристи», «Мэнсон энд Интернэшнл», акционерное общество в Женеве, Риме… «Суотби энд Компани» в Лондоне на Нью-Бонд-стрит… А сколько частных коллекционеров, знаменитых, как кинозвезды? Миссис Лаллемор Мальстром из Стокгольма, княгиня Мари де Бройль из Парижа…

У майора рука устала выводить иностранные слова русскими буквами. Рука отдохнет, потому что звонил телефон. Леденцов откашлялся, чтобы рыкнуть на Палладьева, который исчез, как вор в розыске. Рык не пригодился.

— Майор Леденцов? — услышал он женский голос.

— Так точно.

— Директор музея. Есть новость. Правда, не совсем определенная…