— А рассказ Питера…
— Так же, как ваш, Христиан. Он хотел показать, что был в тот вечер не в себе, хотел отвлечь внимание от разговора. Возможно, он решил, что чем нелепее рассказ, тем меньше я или полиция будем придавать значение его словам.
— Значит…
— Вы хотите, чтобы я дал вам письменный отчет о своей работе? — деловито спросил Манн. — Не забудьте, одна из этих картин — моя. Не сама картина, понятно, а ее стоимость.
— Я это помню, — медленно сказал Ритвелд, глядя на Манна так, будто перед ним сидел не детектив, которому художник поручил расследование преступления, а сам преступник, которому по странному стечению обстоятельств выпало сыграть роль сыщика. — А если…
— Что? — спросил Манн.
— Если я не продам картины?
— Значит, я останусь без гонорара, — Манн пожал плечами. — Но вы их продадите. Я уверен. Вы не станете держать их у себя, потому что не захотите медленно, но верно сходить с ума. Если каждый день видеть, как на мертвых холстах меняется изображение…
— Да, — пробормотал Ритвелд, — вы правы. Я должен их…
Он замолчал, налил себе полную рюмку коньяка и выпил одним глотком.
— Христиан, — осуждающе сказала Кристина, — не надо бы вам пить так много.
— Криста, — сказал Ритвелд, бессмысленно улыбаясь — похоже было, что он уже потерял над собой контроль, — мне сейчас сказали, что я никого не убивал. Разве это не повод напиться? И ради Бога, ребята, оставьте меня, хорошо? Я хочу побыть один.
Кристина и Тиль посмотрели друг на друга и поняли, что им действительно лучше оказаться в другом месте. Совсем в другом. Может, в том, что изображено было на третьей картине Ритвелда — той, где солнце прицепилось к шпилю какого-то здания в каком-то районе какого-то города, только похожего на Амстердам, а на самом деле совершенно другого, и в этом городе можно было забыть обо всем, можно было остаться вдвоем даже в самой шумной толпе, потому что это был город личностей, и толпа, если бы им довелось ее встретить, была бы группой личностей, и личностями были дома, и шпиль, и облака в небе, и заходящее солнце, и уж, конечно, они сами — двое, пожелавшие быть друг с другом.
— Позвоните мне утром, — сказал художнику Манн, взял Кристину под руку и пошел к двери, не оборачиваясь.
— Да-да, — рассеянно проговорил Ритвелд.
Кристина молчала, пока они спускались по узкой крутой лестнице, холл был пуст, и улица была пуста, даже фонари горели через один, и, выйдя из дома, Кристина высвободила свой локоть из крепких пальцев Манна и сказала твердым, не терпящим возражений голосом:
— А теперь, дорогой Тиль, хватит играть. Вы пощадили Христиана. Почему?
Манн повел шеей, говорить ему не хотелось. Ему хотелось стоять молча, а лучше всего — оказаться в одном из тех миров, что описывал Ритвелд, и там встретить эту женщину, там она будет другой, и там он сможет сказать ей не то, что должен, а то, что хочет. Хорошо быть человеком с воображением, можно уйти в любой из тобой созданных миров, и никто там тебя не достанет, особенно если еще и накачать себя коньяком, что, мол, спросу с пьяного…
— Потому, Кристина, — сказал Манн, — что убийцу Альберта я, конечно, нашел. Нет никакой мистики. Нет никаких потусторонних миров. Просто человеческие отношения. А это такая простая и такая бесконечно сложная материя, что без однозначных улик невозможно… А улики все уничтожены. Нет их — ни одной. Понимаете?
— Нет, — сказала Кристина. — Только что вы сказали, что Альберт умер от инфаркта.
— Вы убили его, — печально сказал Манн, — и это так же очевидно, как и недоказуемо.
— Вы не удивились, — сказал Манн минуту спустя. Минута эта прошла в молчании, Кристина смотрела куда-то вверх, но звезд видно не было, небо скрывали облака, а Тиль хотя и стоял с открытыми глазами, но не видел ничего и ничего не чувствовал. — Вы не удивились, не возмутились и не послали меня к черту.
— Вы говорите глупости, Тиль, — вздохнула Кристина.
— Я говорю правду, — сказал Манн убежденно. — Не истину в понимании Христиана, но правду в нашем с вами понимании. Послушайте. Вы были любовницей Альберта, верно? И он рассказал вам однажды о картинах. Вы еще тогда поняли, что где-то хранятся подлинники. Вы хотели видеть эти картины, вас к ним тянуло, это была тайна, а вы любите тайны, верно? И вы… Я не знаю, как вы выбирали. Картины могли быть у Ритвелда, но могли быть у Кейсера — ведь после расследования, проведенного страховой компанией, Христиан мог бояться хранить у себя эти полотна. Кто из них? Вы начали с издателя. Вы… Простите, Криста, что я вынужден так говорить… Вы стали с ним близки, для вас это не так важно, не важнее цели… А он вас полюбил. Стареющий мужчина, последняя женщина, он готов был на все — даже расстаться с женой, на которой женился совсем недавно. Но вам это было не нужно, вы быстро убедились, что Кейсер понятия не имеет, где картины, и вы его бросили. Вашей целью стал Ритвелд, а он… Ему, извините, было на вас плевать. И тогда вы задумали… У вас замечательная голова, Кристина, я восхищаюсь, в мою голову это бы не пришло…
— Вы стали Ритвелда шантажировать, — продолжал Манн. — Вы стали шантажировать их всех. Вы довели их до такого стресса… Кейсер готов был отдать вам все, Койпер готов был все принять из ваших рук, а Ритвелд думал только о картинах, воображал, что в них все зло и нужно выставить их напоказ, чтобы дух этот рассеялся… Глупости, конечно, но художники — странные люди.
— Глупости, — повторила Кристина, ухватившись за это слово, как за соломинку, — глупости, Тиль, глупости…
— Да? Вы встречались с Кейсером, вы были с ним в тот вечер, это вас он выгораживал, когда так и не дал мне адреса женщины, с которой провел время. А Койпер, готовый для вас на все, неожиданно понял, что шантажистка — вы. Может, узнал голос. Может, дошел методом дедукции — не такой он был дурак, чтобы не сложить два и два, а о вашей связи с Кейсером он знал, конечно. И на вернисаже он подошел к вам — вы сами сказали, и Ритвелд это видел, только не знал, о чем вы разговаривали. Он сказал: «Зачем вы так, Кристина?» А вы ответили: «О чем вы, Альберт?» И оба друг друга поняли.
— Глупости, — бормотала Кристина, не поднимая головы, — глупости…
— В тот вечер вы были с Кейсером и уговорили его пойти к Альберту выяснить, наконец, отношения. Препарат у вас был с собой — наверняка вы нашли его описание в Интернете, там сейчас чего только не найдешь, а вы журналистка, Интернет для вас — как знакомая улица… Препарат, передозировка которого приводит к инфаркту. Вы пришли вдвоем и вдвоем ушли. Вы дали Альберту проглотить три таблетки — может, он пожаловался на головную боль, а у вас с собой было… Может, эту боль вы сами ему и внушили — если вы умеете снимать боль, то можете ее и вызвать, верно? Когда Альберт умер… Для вас не составило труда уговорить Кейсера уйти — он был напуган до смерти. Я не спрашиваю, что вы ему сказали — в любом случае он готов выгораживать вас хоть перед самим Господом. Вы придумали историю с явлением Ритвелда, или это фантазия Кейсера — неважно, одним враньем больше, одним меньше…
— А Ритвелд сам себя убедил в том, что убийца — он, — закончил Манн. — Художник… Он живет в мире, который ни мне, ни вам понять не дано. Вы, как и я, не верите во все эти тонкие материи? Да, Кристина? Почему вы не смотрите мне в глаза?
— Глупости, — сказала Кристина. — Почему капсулы оказались в шкафчике у Христиана? Как мы с Питером вышли, если никто этого не слышал? Не сходится. Кто из вас больший фантазер — вы или Христиан? Кто из вас больше верит в свои фантазии?
— Для каждого из нас, — сказал Манн, — это не фантазии, а правда. Точнее — аксиома, потому что ни он, ни я не можем доказать, что все происходило так, как мы это видели, но мы оба знаем, что было так, и невозможно выбрать одну правду, одну аксиому.
— Эту свою правду вы сообщите старшему инспектору Мейдену? — с легкой иронией в голосе спросила Кристина и спрятала руки в карманы.
— Я еще не сошел с ума, — улыбнулся Манн, надеясь, что улыбка получилась не очень кривой и печальной. — Полиции нужны не аксиомы — символы веры, а надежно доказанные теоремы.
