— Получили, Тиль. Это тоже был я, успокойтесь.

— Звонили сами себе? — усмехнулся Манн.

— В некотором роде.

— Послушайте, Христиан, — сказал Манн. — Вы убили Койпера и признались в этом. Конечно, есть противоречия, но я с ними разберусь, будьте уверены. И не нужно мне вашего гонорара, неизвестно еще, насколько он велик.

— Доброе имя дороже, — кивнул Ритвелд.

— Вам смешно? Но для меня действительно…

— Послушайте, вы оба, — голосом, напряженным до такой степени, что, казалось, сейчас сорвется на крик, сказала Кристина. — Хватит паясничать. Тиль, вы ничего не поняли в том, что сами обнаружили. Христиан, начните с начала — я хочу знать, я имею право, вы согласны?

— Да, — серьезно сказал Ритвелд. — Вы имеете право знать. Проблема в том, что такое знание. Что такое истина. Я с самого начала знал все. Но я знал, что то, что я знаю, — вовсе не то, что захотят знать остальные. Полиция, к примеру. Тогда я позвонил вам, Тиль, и попросил провести расследование. Я готов был принять любой ваш вердикт, но был убежден, что истину в моем понимании вы не раскроете. Так и произошло. В вашей версии множество прорех, но вы в ней убеждены, потому что глаза у вас направлены вовне, а нужно, чтобы они смотрели внутрь, в глубину. Впрочем, в ваших способностях я убедился — в конце концов, вы сведете концы с концами, отыщете если не факты, то их заменители, такие, чтобы можно было сложить мозаику исключительно из тех элементов, которые представляются вам ясными, доказанными и однозначными. На самом деле все не так, но это вас не будет беспокоить, потому что в любой картине главное — ее завершенность с точки зрения создателя, то есть вас.

— Не я дописываю картину, — пробормотал Манн, — а полицейское следствие и суд.

— Суд! — воскликнул Ритвелд, взмахнув руками. — Ваш суд оценивает вашу истину. А мою истину оценивает суд толпы. Оба суда уверены в своей оценке. Оба опираются на законы. Первый — на уголовное право. Второй — на законы художественного восприятия, такие же объективные, как закон Ома или Тициуса-Боде.

— Пожалуйста, — устало проговорил Манн. — Я не хочу спорить о вещах, в которых мало понимаю. Вы сами согласились: я сделал то, что вы просили. Нашел убийцу. Вы признались. Это, конечно, не доказательство. Доказательством может стать коробочка с ядом, на которой были бы ваши отпечатки. И знаете, что я вам скажу? Она где-то здесь. Вы могли, конечно, выбросить коробочку в окно, когда выходили готовить кофе, но, скорее всего, не сделали этого, потому что предполагали, что коробочка еще может вам пригодиться. Мало ли что… К тому же она такая маленькая, и спрятать ее легко. Тем более что полиция, надо полагать, не станет подозревать именно вас, потому что не знает о подмене картин. Мне вы рассказали — зачем, кстати?

— Я хотел знать, — твердо сказал Ритвелд. — Я хотел знать, к какому выводу придет человек, имеющий полную информацию о происходившем. Полную. Я ничего от вас не скрывал…

— Кроме коробочки, — вставил Манн.

— Господи, далась вам эта коробочка! — воскликнул Ритвелд. — Вы уверены, что она была на самом деле?

Манн промолчал.

— Вы доложите обо всем полиции? — деловито осведомился Ритвелд.

— О чем? — спросил Манн.

— О ваших выводах.

— Меня наняли вы. Перед вами я отчитался. Могу прислать письменный доклад.

— И послать в полицию копию. Вы так и сделаете?

— Я обязан, — сказал Манн.

— Вы не работаете в полиции, — напомнил художник.

— Я обещал Мейдену сообщать обо всех найденных мной уликах и сведениях.

— Вот странно, — сказал Ритвелд, глядя в пространство. — И вы, и я пришли к одному и тому же выводу. И вы, и я живем в одном мире, видим и слышим одно и то же. Но понять друг друга не в состоянии. Вы говорите: Альберта убил я. Я тоже это знаю. Но я знаю также, что я, сидящий сейчас перед вами, Альберта не убивал и убить не мог. Я знаю, что произошло на самом деле, но вы мне не поверите, если я расскажу. Вы тоже составили себе картину преступления, и я знаю, что она неверна. Как абстрактное полотно, написанное талантливым художником, изобразившим собственный внутренний мир. И он, и зритель на вернисаже видят один холст, одни линии, одни цвета — и в то же время ничего общего. В живописи это считается достоинством. В криминалистике — нет.

— Пожалуйста, Христиан, — сказала Кристина. — Я хочу выпить. Коньяк и немного кофе, хорошо?

— Вы хотели сказать: кофе и немного коньяка, верно? — улыбнулся Ритвелд. — Вы позволите, Тиль? Пойдете со мной на кухню или побудете здесь?

— Идите, — пожал плечами Манн. — Я бы тоже от кофе не отказался. Две ложки и без сахара.

Художник взял поднос с пустыми чашками, оставил на столике бутылку коньяка и пошел к двери.

— А когда вы вернетесь, — сказала ему вслед Кристина, — то расскажете все с самого начала.

Ритвелд не ответил.

— Простите меня, Кристина, — сказал Манн, когда художник вышел. — Конечно, я не думал, что вы убили Койпера…

— Спасибо, — сухо сказала девушка.

— Я хотел спровоцировать Христиана на признание…

— И вы его получили, — перебила Кристина. — Теперь вы точно знаете, что Альберта убил он?

— Есть мотив, есть возможность. Не совпадают кое-какие детали — соседи-инвалиды, например, не слышали стука двери, кто-то передвигал тяжелый шкаф… Но ведь они могли ошибиться, верно? Нет решающего доказательства, все улики косвенные, хороший адвокат сделает из обвинения фикцию, и суд присяжных Христиана оправдает, понимаете?

— А мое мнение? — спросила девушка. — Что картины изменились, что подмены не было, что Христиан не такой человек, чтобы убить, а Альберт не такой, чтобы быть шантажистом? Кейсер же вообще трус, на подлог он еще способен, но на убийство и даже шантаж — никогда в жизни. Мое мнение имеет для вас какое-то значение?

— Ваше мнение, Криста, — медленно проговорил Манн, глядя ей в глаза, ему хотелось взять Кристину за обе руки, прижать к груди, трогать ее тонкие пальцы, ощущать запах ее духов, он плохо понимал, что с ним происходило, но хотел, чтобы происходившее продолжилось и чтобы произошло что-то еще, чего в его жизни пока так и не случилось, возможно, и не случится — только потому, что сейчас, именно в это уже протекшее между пальцев мгновение им не удалось понять друг друга, рассмотреть друг друга, увидеть то, что так легко увидеть, если понять и рассмотреть… — Ваше мнение, Криста, — повторил Манн, отведя взгляд, чтобы не поддаваться очарованию и ненужным сейчас желаниям, — очень интересно и важно. Но это — мнение, понимаете?

— Знаете, Тиль, — мягко проговорила Кристина, взяла Манна за кончики пальцев и крепко их сжала, — мир на самом деле — это представление, возникающее у каждого из нас. Я знаю, что расскажет Христиан, а вы не представляете этого. Ваше представление о реальности рационально, оно, наверно, таким и должно быть у человека, расследующего преступления. А мое представление сложено из эмоций, и то, что для вас — факты, для меня — только одно из возможных представлений и далеко не всегда правильное. Понимаете? Для Христиана — то же самое, он художник.

— Он убил человека, — упрямо настаивал Манн, пытаясь сопротивляться крепким пальцам девушки.

— Он не убийца, — тихо повторяла Кристина, глядя Манну не в глаза, а гораздо глубже, не в душу, он не знал, что такое душа, не верил в ее существование, но что-то было сейчас в нем такое, о присутствии чего он не подозревал прежде, что-то глубокое и свое, и туда, в его лишь сейчас обнаруженное «я» вглядывалась Кристина и заставляла Манна тоже смотреть, и тоже верить, и тоже сомневаться. Гипноз, подумал он. Вот так она и Кейсера… Вот ему и почудилось…

— Прошу, — сказал Ритвелд, открывая дверь ногой, потому что руки были заняты. На подносе стояли не только чашки, но еще и три тарелочки с сэндвичами: с сыром, красной рыбой и колбасой. Художник опустил поднос на журнальный столик, сделал вид, что не замечает позы, в какой застал Манна и Кристину, а они, отпрянув друг от друга, сделали вид, что все это время занимались разглядыванием посуды на полке. — Прошу, — повторил Ритвелд, — пейте, Тиль, ешьте, но слушайте меня внимательно, потому что повторить я не смогу. Это полицейский протокол можно повторить сто раз, не меняя ни слова, а впечатления меняются от пересказа, первое — правильное, второе уже впитывает нечто от первого и третьего… В общем, — прервал он сам себя, — если вы готовы, я начну.