— Сдаюсь! — поднял ладони Николай Евграфович. — И с кем я спорить взялся — с почетным секретарем Этнографического отдела Московского университета! Однако насчет сожжения ты меня, право, удивил. Я, невежа, полагал, что подобное лишь в Европе происходило. Неужели и у нас?

— Было, было, — подтвердил дядя, — конечно, не в европейских масштабах: счет не на сотни тысяч, а на сотни шел, но — было. Возвращаясь же к нашему озерному капищу, скажу следующее: поездив по многим волостям и губерниям, не раз был свидетелем, что сохраняются еще в простонародной среде отголоски прежних языческих верований. Как в изустном творчестве, так и в обрядах. Правда, в центральных землях обрядовая сторона этих поэтических пережитков из-за драконовской и, осмелюсь заявить, неумной политики Святейшего Синода… Ой, простите, матушка! — спохватился он, — зарапортовался, будто на лекции. Прощения прошу!

— Да вы не смущайтесь, — вздохнула игуменья, видимо, по-своему понявшая рискованную эскападу дяди (а может, лишь сделавшая о том вид), — я также полагаю, что негоже Церкви поощрять народные суеверия, пускай и освященные вековой традицией. Давно пора ту колоколенку упразднить… только что поделаешь? Как говорят, в чужой монастырь со своим уставом… — Мать Евфросиния снова вздохнула. — А о столь невместном поведении инока Исидора я обязательно сообщу настоятелю Серафимию.

На том стороны и порешили, и разошлись обоюдно удовлетворенные. Лишь Надя, памятуя странное состояние, что приключилось с нею у озера, мысленно возблагодарила бранчливого старца.

На следующее утро Надя проснулась довольно поздно, как раз к возвращению с речной рыбалки братьев. Те поймали с десяток ершей да трех окуней. Глеб был вполне счастлив, хотя линь ему, увы, более не попался.

Сытый, много ублаготворенный заботливостью матери Феофилы, кучер Иван, подобрав длинные полы своего одеяния, взобрался на козлы. И под напутствия вышедшей на крыльцо игуменьи семейство Рогузиных тронулось. Им во след густо гудел, благовестя к обедне, монастырский колокол.

Ни Гришка, ни тем более Костя с Леной ничего не знали про эти странные события вековой давности. Как, впрочем, не слышали они никогда ни про патриарха Никона, ни про колдуна Касьяна. А если бы знали и слышали, вряд ли это что-нибудь изменило.

Таким образом, маленький отряд «бомбистов» прошел до конца просеки и повернул направо, где, миновав оставшуюся в память о войне заполненную водой воронку, вышел на ту самую извилистую лесную тропу, с которой начался рассказ. Поскольку ехать по узкой, перевитой сосновыми корнями тропке было бы затруднительно, брат с сестрой оставили свои велосипеды прямо здесь, спрятав их в раскидистом кусту орешника.

По мере их продвижения сосновый лес сменился широколиственным, потом густым ельником. Чернушек вокруг была такая пропасть, что стоило сойти с тропы, как они, скрытые палой листвой, начинали хрумкать под ногами. Костя с Леной вновь стали выказывать нетерпение, однако Гришка посоветовал им либо заткнуться, либо возвращаться назад, естественно без него.

Высокие стебли быльника скрыли их с головой; сейчас побуревшие, летом они были увенчаны дымчато-белыми облачками соцветий, источавшими густой пряный аромат.

Неожиданно лес по левую сторону тропы отступил, а вместо него возникла сплошная непролазная стена ольшаника. И хотя тропа здесь не кончалась, а убегала куда-то дальше, Гришка остановился. Осмотревшись вокруг, он вернулся несколько назад, потом вновь прошел вперед; наконец, видимо, отыскав что хотел, удовлетворенно матюгнулся и шагнул прямо в кустарниковую заросль.

Если не знать заранее, ни за что невозможно было бы углядеть начинавшуюся за одним из ольховых кустов топковатую рыбацкую стежку, уводившую от основной тропы влево; она причудливо виляла между кочками, щетинившимися пучками острой осоки.

Местность постепенно становилась все низменнее, все сырее. В пересекаемых подростками неглубоких овражках-мочажниках там и сям стали встречаться оконца с черной болотной водой, куда при их приближении плюхались пугливые лягушки; под ногами захлюпало, и вскоре ребятам, чтобы не набрать в ботинки воды, пришлось шагать с кочки на кочку.

— Блин, — заметил Костя с легкой тревогой, — а земля-то пружинит, чисто матрац! Это че, и есть твоя болотина? А вода где? Куда мы шашку метать будем?

Вместо ответа Гришка сломил полутораметровую ветку, достав из кармана самодельный выкидной нож, заточил ее с одного конца и с силой воткнул в дерновину; почва — слой слежавшегося сфагнума — мгновение сопротивлялась, словно упругая плотная материя, и вдруг — чпок! — палка легко, без усилий ушла по самую верхушку. «Зыбь», — усмехнулся Гришка. Вышло у него зловеще-невнятное: «Выпь».

Пройдя еще с десяток шагов, ребята вышли на берег Яшкина болота. Хотя как такового берега видно не было, поскольку мощные стебли двухметрового рогоза, начинаясь посуху, стройными рядами заходили глубоко в воду, так что определить границу береговой линии не представлялось возможным. Лишь небольшой утоптанный пятачок подсохшего торфа, на котором они сейчас стояли, был очищен от растительности, вероятно стараниями редких рыбаков.

Подростки остановились, молча осматриваясь. День был не по-сентябрьски жарким, и открывшийся им пейзаж, освещаемый яркими лучами полуденного солнца, вполне мог сойти за летний: пышная трясинная растительность, плотной, непроницаемой для ветра стеной окружавшая топкий водоем, еще не приобрела краски осени, а на заднем плане вечно зеленели вековые ели и сосны; в безветренном, насыщенном влажными испарениями мареве над поверхностью стоялой воды зависли крупные стрекозы; лишь одинокое перистое облачко нарушало пронзительную синеву неба. В этом обособленном, замкнутом на самого себя мирке время будто затормозило своеобычный бег и повсеместные сезонные изменения значительно запаздывали.

На лежащем посреди голого пятачка замшелом полене, оправдывая название болота, грелась дюжина серых ящерок. Завидев чужаков, они прыснули в стороны; небольшая флотилия толстых изумрудно-зеленых квакш лениво отчалила от берега. Вдали, возвышаясь над початками рогоза, торчало несколько трухлявых бревен, походивших на сваи.

Пока ребята занимались распаковкой и приготовлением боеприпаса, Лена подступила к самой кромке воды и присела на корточки, не замечая, как особенно тонкий по краю слой дернины опасно прогибается под ее тяжестью.

Дремотная, почти целиком затянутая ряской гладь лесного озера действовала завораживающе, и девочку невольно охватило настроение сонливого покоя и умиротворения. Ей вдруг представилось, что она сидит у обширного чистого водоема… ленивая волна набегает на глинистый берег, обрамленный корабельными соснами… стволы их золотятся в косых лучах солнца… волна погоняет к берегу множество венков, сплетенных из кувшинок, купальниц, трилистников и всяких других водных цветов, но, не доплывая до суши, эти венки один за одним тонут… тонут… тонут…

Да что это с ней? Какое озеро? Сплошные осока, камыш да стрелолист. Конечно, болото. Может, когда и было озером, а теперь натуральное болото: вон, вода какая непрозрачная, темная — дно, наверное, сплошной ил… или торф… то-олстый слой рыхлого торфа, метр за метром уходящий в бездонную глубь. Что может таиться в той глубине?

Когда-то, очень-очень давно, бабушка любила читать ей одну старую сказку; сказка не была особенно веселой, но Лене отчего-то нравилась. Как же ее название? Что-то про сестрицу Аленушку и братца Иванушку. Вдруг, по причудливой прихоти сознания, она неожиданно ясно вспомнила несколько напевно-печальных строчек:

— Аленушка, сестрица моя,

Выплынь на бережок!

Огни горят горючие,

Котлы кипят кипучие,

Хотят меня зарезати…

— Рада бы я выплыти —