— Что ты ему сказала? Я, кроме фамилии Майзель, ничего не понял.

— Я попросила провести нас к сейфу на предъявителя.

— А как ты узнала, что сейф на предъявителя?

— Подумай сам, Ашер, когда Иосиф давал тебе это письмо, он же не написал официальное завещание на тебя. Как тогда можно было бы забрать содержимое сейфа? Только если сейф на предъявителя.

У входа в хранилище стоял полицейский с металлоискателем. Он обшарил нас и пропустил внутрь. Старичок подошел к одной из небольших дверок, из которых состояла стена, и сказал:

— Прошу вас, набирайте шифр.

После этих слов он вышел из хранилища с сейфами и остался стоять рядом с полицейским.

Я ощущала себя так, словно вожу пальцем по огромной лотерейной таблице в газете «Известия», твердя: «Только не рубль, только не рубль!» Подойдя к дверце, напоминающей автоматическую камеру хранения на вокзале, я уверенно набрала восемь цифр «52885361», и дверца щелкнула, открываясь.

Не успела я взять то, что хранилось в сейфовой ячейке, как Ашер резким движением перехватил мою руку:

— Стой, Валерия!

— Ашер, в чем дело? — возмутилась я. — Отпусти меня немедленно.

— Прежде чем мы заберем оттуда все, что там есть, я официально предупреждаю: содержимое сейфа принадлежит государству Израиль.

— Да кто ты такой? — с интонациями, достойными Паниковского, взвизгнула я, выпрастывая руку из его цепкой хватки.

Ашер полез во внутренний карман жилета и достал удостоверение:

— Читай!

В удостоверении, рядом с его фотографией, было выведено: «Капитан Ашер Горелик, отдел полиции государства Израиль по борьбе с международной преступностью».

— Вот это да, Ашер! — восхитилась я. — А раньше ты не мог сказать? Жаба душила?

— Какая жаба? — он не понял русского выражения.

— Не важно. Почему ты мне сразу не сказал? Ты думал, что я в сговоре с бандитами?

— Ну… Я слышал, что русские не очень жалуют полицию, — промямлил бравый офицер.

— Я не русская, а израильтянка, — отрубила я. — И вообще, хватит разговоров, на нас уже странно тот дядька посматривает.

Ашер протянул руку и достал из сейфовой ячейки увесистый сверток. Он был запаян в двойной полиэтилен, а внутри виднелись чьи-то печати.

— Что там?

— Посмотрим дома, — ответил он, пряча сверток в сумку с фотоаппаратом.

Закрыв ячейку, мы раскланялись со служителем и вышли из банка.

Ближайший самолет в Израиль вылетал через шесть часов. Сверток, найденный в подвале банка, не поменял своего местонахождения — он остался нетронутым в сумке Ашера. Я так и не узнала, что в нем: золото, бриллианты или портреты Франклина в светло-зеленой гамме. Но мне кажется, что там глиняный черепок, остаток Голема, с бумажкой, на которой написано рукой раввина бен-Бецалеля тайное имя Бога.

Александр ЮДИН

ЯШКИНО БОЛОТО

«…А мнози из оных, крестияне ся нарицающе, а како в церковь итти, то зевае и чешуца, и рекут: «Дождь» или: «Студено» или леностно ино…

Но аще плясци или гудци или ин хто игрець позовешь на игрище или на какое зборище идольское— то ecu тамо текут, радуюся — и весь день тот предстоят позорьствующе тамо.

А инии из оных, брагою упившися и корчаси мерзостно, оскверняху землю требами идолам-душегубителям, койя суть беси, а то режуть убогаю куряту и в воды озера мечуть, тем Коркодилу жертву приносяще, коий Велеар суть!» Из «Поучения против язычества» архиепископа Истринского Кирилла, XVI век

Трое подростков — двое парней и девушка — шли по извилистой лесной тропе. Стоял сентябрь, вторая его половина, и лес был расцвечен и полупрозрачен, а землю устилал пышный ковер опавших, но еще не слипшихся от влаги листьев. По обе стороны тропинки то и дело-встречались сыроежки, валуи и семейки волнушек, а кое-где проблескивали коричневым глянцем шляпки польских белых. Порою в верхушках древесных крон скользил неощутимый внизу ветерок, и тогда казалось, что тысячи желтых, золотых и красных бабочек спархивают с ветвей и невесомо кружат в хрустальном воздухе.

Однако подростки не обращали внимания на окружающие красоты, а целеустремленно шагали к какой-то одним им ведомой цели.

Первый парень, очевидно лидер этой маленькой компании, поскольку был на голову выше и явно старше прочих, шел молча, не оглядываясь. Стройный, загорелый, с белокурыми или же сильно выгоревшими на солнце волосами, что кудрявились крупными локонами, он мог считаться красавцем, когда бы не вечно приоткрытый толстогубый рот и чрезмерно выпуклые, обрамленные белесыми ресницами глаза, смотрящие на мир с рыбьим безразличием.

Следом шагал чернявый паренек лет пятнадцати. Он курил и при этом ежесекундно сплевывал, точно задался целью пометить слюной весь свой путь — от начала и до конца.

Замыкавшая группу девушка имела видимые черты родственного сходства со смуглым плюющимся юношей; несмотря на возраст, была она некрасива.

— Гришк, блин, — нарушил тишину подросток, шедший вторым, — ну и где твое, блин, болото? Долго нам тут, в натуре, шариться?

— Уже скоро, — ответил названный Гришкой. На выходе у него получилось нечто вроде «уве фково», точно его язык был слишком толст и оттого большинство согласных превращал в шипящие. Впрочем, особенных трудностей для понимания этот дефект не вызывал, поскольку словарный запас Григория был невелик и зачастую ограничивался всего несколькими фразами типа: «А я фу ево знает» или «нафу оно мне уффалофь», а также «вефь фивдеф!», ну и, пожалуй, еще «во фля…».

— Слышь, Гришак, а чего это болото зовут «яшкиным»? — спросила девушка.

— Яфек много, оттого и…

— Что за «яшек»? — удивилась она.

— Яффевиц, ну!

— Ха-ха! — прикололся чернявый паренек. — Это че, сельская феня такая: яшки — ящерки? Полный непрохил! А я втыкаюсь, что утоп там какой-нибудь Яшка, вот и прозвали.

— Мовет, и утоп, — пожал плечами Григорий.

— Какой Яшка? — еще более удивилась девочка.

— А я фу ево знает, — ответил Гриша. И, подумав, добавил: — У Кофтяна спрофи, да?

— Блин! — возмутился оказавшийся Костяном и сплюнул. — Ты местный мэн, а я должен в вашу тухлую ботву въезжать? Сам рассказывай про своего Яшку-утопленника.

— Нафу оно мне уффалофь… — буркнул Гришка.

Григорий действительно был местным, из ближней деревни Вельяминово. Это старинное, известное по письменным источникам еще с четырнадцатого века селение, названное так по фамилии разветвленного рода Вельяминовых, которому когда-то и принадлежало, располагалось на живописных холмах по-над Истрой. Правда, коренных жителей там осталось мало — в основном дачники.

Костя с девушкой, которую звали Леной и которая приходилась ему сестрой, тоже пришли из недальнего села — Аносино, но вот они-то как раз были дачниками, горожанами. А с Григорием они познакомились еще в начале лета, у аносинского сельпо, куда тот приходил за пивом (в Вельяминово разливным не торговали). Им, вероятно, польстила перспектива дружбы с парнем на полтора года старше их самих, а Гришка, в свою очередь, был не прочь свести знакомство с москвичами. Но сегодня они встретились совершенно случайно, когда бесцельно катились по шоссе на велосипедах. И где-то на полпути между селом Аносино и деревней Вельяминово, напротив ворот, за которыми прятались пансионат Генеральной прокуратуры и ведомственные дачи, они неожиданно заметили Гришку с небольшим рюкзаком на плече. В мрачные времена застоя молодежь из окрестных селений часто приходила в этот пансионат (тогда он назывался Домом отдыха Прокуратуры Союза ССР): в будние дни — посмотреть кино, которое там ежедневно крутили, а в выходные — на танцы. Но с утверждением в стране демократии пансионат и прокурорские дачи обнесли новым неприступным забором, а через наглухо затворенные теперь ворота стали пропускать лишь сотрудников и членов их семей.