— Когда-то я любил ее. Да и потом наши судьбы нередко переплетались. Из-за нее я так до сих пор и не женился, а ведь мне уже сорок четыре года. Я любил ее всю свою жизнь. Но что я мог ей дать? Знаешь, говорят: «Если хочешь разорить друга — купи ему фотоаппарат». Это обо мне. Я фанатик фотодела — все свои свободные деньги вкладывал в фотооборудование. Чего у меня только нет! Одной цейсовской швейцарской оптики на несколько тысяч долларов. Можно сказать, что вся моя жизнь прошла в темной комнате под красным светом проявителя. Это только в последнее время я работаю фотокорреспондентом в газете, и то, потому что меня устроил Иосиф, а до этого я просто проявлял карточки в магазине и ретушировал старые фото.

Когда Карни вышла замуж, я перестал видеться с ней, но однажды она сама пришла ко мне в лабораторию и спросила, почему я избегаю встреч с ней. Я что-то промямлил, и она сказала, что ждет меня вечером на ужин. Я пришел и поразился: она жила очень богато и ничем не напоминала ту девчонку из бараков, которую я знал.

Иосиф принял меня тепло — усадил, стал расспрашивать, где я, чем занимаюсь. Я сказал, что работаю в фотолаборатории, выполняю заказы по ретушированию. Он спросил, могу ли я делать макросъемку. Я ответил, что могу, но у меня нет нужной техники, на что он сказал, что это не беда — он такую технику достанет. И предложил мне несколько тысяч шекелей за то, что я пересниму и напечатаю некоторые документы и забуду о том, что я сделал.

Естественно, я согласился — сумма, предложенная мне, показалась огромной. Я бы мог прикупить несколько новых объективов и фильтров. Выполнив работу, я передал отпечатки и пленку Иосифу, но та легкость, с которой я заработал огромные деньги, не выходила у меня из головы. И однажды, когда мне предложили купить цейсовское оборудование за треть стоимости, а у меня не было денег даже на это, я сам пошел к Иосифу и предложил свои услуги.

Маркс дал мне денег просто так, но я понимал, что я ему обязан. Поэтому, когда он попросил меня постеречь ночью возле одного дома и сфотографировать всех, кто туда входит, я, естественно, согласился.

А потом большинство тех, кого я сфотографировал, нашли застреленными. В газетах писали о войне мафиозных кланов, а я сидел в лаборатории и молился, просил прощения у тех, кого убили по моей наводке.

Иосиф каким-то образом понял и почувствовал мое состояние. Он извинился за то, что использовал меня втемную, объяснил, что те люди были бандиты, которых тщетно пыталась поймать полиция. Они были замешаны в продаже наркотиков, и жалеть их не надо. Конечно, он умолчал, что свято место пусто не бывает и на смену бандитам из той стаи придут другие, но я уже крепко увяз.

Как ни странно, меня оставили в покое. Вскоре мне представился случай перейти на работу в газету, и я уверен, что здесь не обошлось без Иосифа Маркса. Я продолжал бывать у него дома, даже снимал какие-то вечеринки, но больше подобных последствий не было.

А однажды он пригласил меня к себе в кабинет и сказал: «Ашер, я скоро умру. Не перечь мне, я это знаю, мое сердце превратилось в половую тряпку. Прошу тебя, позаботься о Карни. Я знаю, ты любишь ее, и моя смерть наверняка вас сблизит. Я записал на нее все свое имущество — она будет устроенной женщиной, но не богатой, потому что я не хочу доверить ей один документ. Она не сможет удержать его. Ты мужчина, у тебя получится. Он так же ценен, как и… — тут Иосиф запнулся, — как формула оживления Голема. Там, в Праге, на старом еврейском кладбище покоится главное богатство моего рода, и я назначаю тебя хранителем — Бог не дал мне детей, а я знаю, что ты любишь Карни и не дашь ее в обиду».

Иосиф протянул мне незапечатанный конверт, я раскрыл его и увидел черновик того самого доклада, с которым ты выступала в обществе потомков бен-Бецалеля. Валерия, я ничего не понимаю! Или это насмешка, или старик сошел с ума и начал заговариваться, но сколько я ни сравнивал черновик с переписанным начисто докладом, я не нашел сколько бы то ни было серьезных разночтений. Так, несколько слов зачеркнуто, несколько добавлено. Да еще на полях рисунок пером целующихся голубков.

Я прервала Ашера:

— Где сейчас этот черновик?

— У нас в номере.

— Так пошли скорей, надо сверить!

Ашер расплатился, и мы вышли из погребка «У черта».

По дороге я его спросила:

— Скажи, как ты мог? Не сказал мне ни слова, пропал, заставлял бегать, пригнувшись, и ничего не объяснял. Притащил меня к каким-то жутким старухам-лесбиянкам, которые предлагали мне волосатые кнед-лики. А я даже не знаю адреса этого пансионата!

— Прости, Валерия, я не мог по-другому. Я не защитил Карни и подумал, что так смогу хотя бы тебя уберечь.

— Да ты понимаешь, что ты главный подозреваемый! Полиция всех опросила, только ты скрылся с места преступления. Разве так можно?

— Да, ты права, но я думал, что, будучи на свободе, сумею быстро отыскать убийцу, но пока ничего не выходит. Да еще одна смерть произошла.

— Пока мы не найдем убийцу, нам из Праги не выбраться. Так что давай вместе соображать, что к чему, и, пожалуйста, рассказывай мне все, что ты знаешь, иначе будет трудно сориентироваться, — твердо сказала я.

Дверь нам открыла пани Димкова. На этот раз на ней была шляпка с колокольчиками.

— Ах! — она всплеснула руками. — Как вы поздно. Вепрево колено уже остыло.

— Спасибо, — ответила я, — мы уже поели в городе. Не хочется на ночь набивать живот.

— Жаль… — протянула она. — Мы с пани Непотр-шебовой так старались… Другие постояльцы хвалили. Пани Непотршебова будет сердиться.

Мне очень хотелось сказать, где я видела пани Не-потршебову с ее чувствами, но чудом сдержалась.

В комнате я раскрыла папку с документами Иосифа Маркса, а Ашер достал из потайного кармана дорожной сумки конверт и протянул мне. Я принялась сравнивать. Но кроме целующихся голубков и написанной под ними пятой заповеди «Почитай отца своего и мать свою» не нашла никакой разницы. Так, рисунки на полях…

Разочарованная, я положила бумаги на кровать и решила зайти в Интернет, почитать новости. Совсем я с этими убийствами оторвалась от жизни.

И тут мне в голову пришла мысль. Я набрала в поисковой программе «Бен-Бецалель + целующиеся голубки» и получила статью, в которой прочитала следующее: «Кладбищенские монументы представляют собой настоящую энциклопедию иудейского символизма. Звезды Давида, виноградные гроздья, сосновые шишки, ветви пальм, грифоны, львы, волки, медведи, рыбы, птицы, высеченные на надгробных рельефах, отражают многие сокровенные элементы учений Торы и Талмуда. На Старом кладбище, где похоронен великий раввин Бен-Бецалель, можно встретить и уникальные, не имеющие аналогов в еврейском мире изображения полуобнаженных женщин. А вот на надгробном камне в ренессансном стиле, что стоит на могиле Мордехая Майзеля — главы («примаса») пражской еврейской общины, высечены целующиеся голубки, в знак великой любви Майзеля и его супруги».

— Что ты нашла, Валерия? — спросил Ашер.

— Завтра мы с тобой идем на еврейское кладбище.

— Не люблю кладбища, — вздохнул Ашер.

— А кто их любит? — удивилась я. — Никогда не понимала экскурсий по Пер-Лашез или Новодевичьему в Москве. Но мы идем с тобой искать голубков, и интуиция мне подсказывает, что найдем мы их именно там.

Оказалось, что на кладбище попасть не так-то просто. Входной билет в пять синагог плюс кладбище стоил триста крон, что-то около пятнадцати долларов. На наше счастье, первая же синагога называлась Майзеловой, так как ее построил финансист и банкир Мордехай Майзель.

Сразу же около входа я прочитала на английском языке следующее жизнеописание Майзеля: «Будучи восемнадцатилетним парнем, Мордехай Майзель участвовал в чешском восстании 1547 года против иноземного короля Фердинанда I. Однажды он оказался в лесу, где услышал стоны умирающего человека, раненного наемниками. Юноша помог ему, перевязал раны, но тот скончался, успев перед смертью назвать Майзелю свое имя и место, где он зарыл клад. Причем условием умирающего было выстроить храм на эти деньги. Майзель выкопал клад, вернулся домой и выстроил в еврейском квартале большую синагогу. Оставшиеся от клада деньги он выгодно вложил в дело и разбогател».