— Шиккуц мешомем, — торжественно роняя слова, произнес рыцарь, — отгонись, изыди… в места пустыя, в леса густые… и в пропасти земныя…

Ветер, до того лениво шелестевший в камышах, стал набирать силу, крепнуть — и вдруг загудел, засвистел подобно взмахам бича, рассеивая блескучий туман.

— Шиккуц мешомем… — продолжал Икел, удовлетворенно кивнув головой, — идеже не пресещает свет лица Божия… в места темныя, в моря бездонныя, идеже не присещает свет лица Господня! Звере окоянно, изыди в ад кромешной… в пекло триисподнее… в тартарары! И к тому уже не вниде! Шиккуц мешомем! Аминь, аминь, аминь! — голос его возвысился и налился яростным гневом.

Мощный порыв ветра ударил прямо в лицо нагидше, подхватил обрывки тумана за ее спиной и унес куда-то в камыши.

— Глаголю тебе, разсыпся! — вскричал приор-стратиг, потрясая крестообразной рукоятью меча. — Растрекляте, растрепогане, растреокоянне! Дую на тебя и плюю!

— Ну, довольно, — произнесла ведьма, и ветер тут же стих. — Это, значит, и есть ваша хваленая теургическая магия? — насмешливо продолжила она, приглаживая растрепавшиеся седые космы.

— Дую и плюю! Аминь, аминь, ами…

Морнегонда выпростала из серых складок левую руку, приложила безымянный палец к большому и послала в воздух щелчок. Раздался гулкий удар, приор-стратиг отлетел на несколько шагов и грянулся оземь. Гомункул, повизгивая ровно собачонка, подбежал к ламии. Она ухватила его одной рукой за шею, притянула к себе и резко ткнула в грудь ладонью; пальцы с длинными желтыми ногтями вошли в тело гомункула, как в мягкую глину.

— Так, — произнесла Морнегонда, задумчиво разглядывая сморщенный пергамент, — теперь мне потребна теплая кровь… альмарская… — Она перевела взгляд на бесчувственного приор-стратига. — Ага! — Нагидша стала перебирать руками, словно тянула на себя невидимый канат, и тело рыцаря тут же заскользило к ней ногами вперед по истоптанной грязи.

— Нет! — неожиданно для себя выкрикнул Фобетор.

— Жалко его? — удивилась ламия. — Могу другого использовать — мне без разницы, а перед тобой я в долгу. — С этими словами она тем же способом сбила с ног одного из оставшихся в живых рыцарей и потащила к себе; остальные в полной панике, с криками ужаса бросились врассыпную. А ведьма остановила тяжелый взгляд на эскувите. — Жить хочешь? — спросила она вмиг обомлевшего Монту.

— А то!

— Тогда иди помогай. Выкопай вот тут ямку, этак полторы пяди в глубину — мне она для слива крови потребна, — потом скажу, чего еще делать.

Фобетор спешился и сел, устало привалившись спиной к туше дохлого змиулана. Странная апатия овладела его сознанием; он безучастно наблюдал, как бородатый эскувит, покорно следуя указаниям нагидши, вычерчивает пентаграмму; наклонно, клинками наружу, вкапывает мечи в ее навершия так, чтобы острия их точно указывали на центр фигуры, где рядом с вырытым им углублением недвижно стоит Морнегонда; потом рубит и раскладывает между лучами колдовской звезды головы орденских рыцарей…

Тени сползались к ногам мандатора — длинные тени подступающей ночи; стих стрекот цикад, все дневные звуки умерли; им на смену пришли зловещие шорохи сумерек. Взорвавшие было тишину болотные квакши внезапно смолкли, словно подавились; едкая, зевотная тишь опустилась на долину… Наконец ночь полностью вступила в свои права.

Живого рыцаря ведьма велела связать и положить в середину, лицом в яму. К тому времени он уже пришел в сознание, выкрикивал невнятные угрозы и отчаянно брыкался. Бухие навалился ему на ноги, а старуха достала из складок одежды кривой нож черного обсидиана, схватила его за волосы и с силой оттянула голову вверх. Рыцарь завизжал пронзительно и тонко, будто роженица. Морна полоснула ножом — крик тут же сменился булькающим хрипением, а в земляное углубление ударил темный кровяной фонтан.

Очнувшись, Фобетор поднял голову и медленно осмотрелся вокруг: на тусклом небе бледными спирохетами копошились звезды; подобный сгустку мертвого семени безжизненно растекался Млечный Путь, луну окружала болезненная голубая аура, и ее плоский лик посылал на землю слабые всплески болотного свечения.

Ведьма, подобрав подол хламиды, прыгнула на бьющееся в конвульсиях тело и с неожиданным остервенением принялась топтать его; яма наполнялась.

В этом мире не осталось ярких цветов, четких контрастов, даже близкие предметы утратили прежние ясные очертания и, казалось, приобретя текучесть, колебались нефтяными пятнами на стоялой водной поверхности.

Кровь иссякла, яма наполнилась, и колдунья отпихнула прочь обмякшее тело. Вытолкав Бухиса за пределы пентаграммы, она достала свиток с Договором и плавно погрузила его в теплую живую кровь. Пергамент зашипел раскаленным оковалком и стал быстро впитывать в себя жидкость. Морна простерла над разбухающим свитком руки.

— Неб Нехех, Неб Шу… хеди хепер Сах! — хрипло взвыла колдунья.

— …хепер сах… — согласилось далекое лесное эхо.

И тотчас окружающая природа — камыши, дальние деревья, болото — откликнулась на эту бессмысленную для человечьего слуха фразу. Сама тьма перестала быть безучастной и словно наэлектризовалась в ожидании. А пять вкопанных клинков замерцали высокими бледными свечами.

— Неб шуит… упаут тауи… тефни нун! — торжествующе выплевывала она во тьму шипящие звуки заклятия.

— …тефни нун… — шептал за ней густеющий мрак.

Где-то на грани слышимости, за стеной невидимых в ночи камышей, народился странный прерывистый звук: почти музыкальный, но лишенный лада — совсем не мелодичный. Поначалу это были лишь чуждые призвуки, потом раздались глухие постукивания — все более и более ритмические: словно медленно оживало потаенное сердце самого болота; а вот уже им стали вторить иные звуки — походившие на стоны: то резкие и короткие, то тоскливые и протяжные. Поднялся ветер и добавил к стукам и стонам легкое посвистывание и шелест. Было почти невозможно уловить ускользающий ритм этой стихийной мелодии. Казалось — вот уже, вот, — и тотчас все снова распадалось на отдельные шумы и звуки. Но все же это была музыка — тонкая и нестройная мелодия оживающей тьмы. Как если бы ветер играл на эоловой арфе лунных теней.

— Шепсес-анх-Аммат, ишешни нут, — уверенно пела ведьма, пытаясь подстроиться к диссонирующему музыкальному ритму.

— …ишешни нут… — прожевала и выплюнула в ответ ночь. И Хор Незримых поддержал ее…

Венчающие пентаграмму клинки полыхнули и засияли в ровном зеленоватом свечении. Тонкие лучи сорвались с их заостренных концов и скрестились точно на свитке Договора. А тот, впитав уже всю кровь, превратился в бесформенный грибовидный ком, но тем не менее продолжал набухать, пузырясь и выпирая из земляной лунки, будто дрожжевое тесто из кадки.

Смысл произносимых колдуньей слов оставался Фобетору темен. Однако исходящие от них эманации инфернальной мощи рассеивали сомнения и рождали в душе сладостно-томительную дрожь предчувствия — предчувствия надвигающегося ужаса. Он сильно вспотел, одежда липла к телу, пот заливал ему глаза; раны его открылись и кровоточили. Но все это не тревожило его сейчас совершенно: словно в трансе продолжал он слушать и повторять за ведьмой невнятные заклятия, мысленно торопя грядущее Событие.

Странная ускользающая мелодия аккомпанировала им.

Тьма сгущалась, тьма смотрела на них сотнями внимательных мглистых глаз.

Но нет — то не тьма, это сами Хозяева Девяти Башен собрались вокруг! В лицо Фобетору дохнуло могильным хладом, звенья его кольчужной рубахи, стальные поножи и лезвие лежащего на коленях меча — все разом запотело, а в следующее мгновение выступившая на металлических поверхностях испарина растаяла, улетучиваясь легкой голубоватой дымкой.

Мандатор привстал и глянул окрест: так и есть — все девять адских архонтов сошлись сюда, а за их спинами колебались штандарты и строились походные колонны соратников, застывая в ожидании решающей битвы. Уже пространство от леса до камышового поля заполнили их темные причудливые силуэты, а новые отряды подходили и подходили. Еще немного — и они целиком покроют долину.