«Ты не жалеешь?» — спросил Мерсов, зная, что будет услышан и понят.
«Когда я был один, — сказал он, — мне было трудно и далеко не все понятно. Потому я написал «Элинор» и нашел себя, чтобы мы вместе сделали то, чего я не мог сделать сам.
Я и сейчас один, но сейчас я знаю, кто я.
Правильнее всего сказать — человек мира. Это точное определение, но нас не поймут, потому что человеком мира называют личность вне национальности, и это лишь малая часть того, что мы собой представляем…»
Мерсов встал и принялся ходить по квартире, взглядом заставил экран компьютера погаснуть, чтобы заставка не мешала думать. Пройдя мимо незастланной кровати, он поправил свисавшее до пола одеяло и только оказавшись в кухне подумал, что для этого не понадобилось никаких — даже мысленных — усилий.
Приняв наконец решение, Мерсов подошел к окну в гостиной, выходившему на улицу Вавилова, мешавшую ему своим неугомонным шумом, окно это было всегда закрыто и даже заклеено. Тишина в кабинете нужна была Мерсову больше, чем свежий воздух.
Он притащил из кухни табуретку, а из ящика стола достал острый нож, которым обычно чистил картошку. Поднялся на табурет и уже протянув руку с ножом, чтобы разрезать бумагу, подумал, как все-таки нелепо и нелогично его сознание. Нож? Табурет? Глупость какая.
Он отнес табурет на кухню, нож оставил на столе, не стал возвращаться к окну — знал, что бумаги уже нет, она превратилась в пыль, он ощущал эту бумажную пыль, запах ее оказался специфическим, запах слежавшейся, заплесневевшей бумаги, и еще он почувствовал, что воздух стал теплее; так, наверно, и должно было быть, но могло быть и не так — в конце концов, энергия могла рассеяться и в другой, непредставимой форме.
В раскрытое окно ворвались шумы, каких эта комната не слышала много лет, и звуки будто преобразили квартиру. На самом деле — Мерсов понимал это, конечно, но думать хотел иначе, и думал так, как хотел — квартиру преобразили не звуки, а его новое представление о сути вещей.
Он заглянул в холодильник, не нашел на полках ничего и отправился в ближайший гастроном, хотя и не ощущал голода — ему нужно было совершать какие-то, все равно какие механические действия, чтобы привести в порядок мысли, а поход в гастроном не предвещал неожиданностей и освобождал для раздумий не только сознание, но и все то, что, как представлялось Мерсову, располагалось в той части его «я», которая до недавних пор оставалась полностью закрытой.
Он не стал запирать дверь — зачем? Он ведь скоро вернется.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
— Ой, — сказала Варвара, — вы так давно к нам не заглядывали, Владимир Эрнстович! Мы уже думали, что вы о нас совсем забыли!
Мерсов опустился на знакомый стул, с которого только что снялась личность огромных размеров, и, когда посетитель боком протискивался в дверь, спросил у Варвары:
— Он, наверно, эпопеи пишет? В один роман ему не уложиться.
— Ну что вы, Владимир Эрнстович! — засмеялась Варвара. — Марик — редкий автор, такие сейчас вымирают, может, он последний. Знаете что он сочиняет? Детективные миниатюры — рассказы-загадки по четверти листа каждый. И у меня душа кровью обливается, когда я посылаю его подальше. Вежливо, конечно, приходится говорить, какой он гениальный, и какое у нас издательство бездарное, и что главный у нас ничего в литературе не понимает…
— А на самом деле понимает? — встрял с глупым вопросом Мерсов.
— Ни бельмеса, — ответила Варвара. — Но это неважно. Варзагер прекрасно пишет, но издавать его мы не можем.
— Почему? — в очередной раз прикинулся валенком Мерсов.
— Ну, — изумилась Варвара и впервые посмотрела на Мерсова внимательным, а не скользящим по поверхности взглядом, — Владимир Эрнстович, вы-то почему спрашиваете? Знаете же, что читатель не берет рассказы.
— Да-да, — нетерпеливо сказал Мерсов, — читатель берет романы, причем такие, где экшн и не нужно думать, вроде моей «Смерти как видимость». Кстати, как расходится «Элинор»?
— Я слышала, со склада отправили последние пачки, — сказала Варвара. — И если тираж распродан, то, наверно, будем заключать с вами договор на допечатку. Вы рады? И кстати, вы сами себе противоречите!
— Да? — удивился Мерсов. — В чем же?
— В том, что читатель любит книги, где не нужно думать. Успех вашего «Элинора»…
— Варенька, — сказал Мерсов, — я, собственно, пришел вот по какому поводу…
— Да, скажу, пока не забыла, — перебила Варвара. — Звонил вчера Милькин из Союза писателей России и сказал, что «Элинор» включили в список Букера. Пока в большой, но Саша считает, что книга попадет в шорт-лист. Дадут — не дадут — второй вопрос, но для пиара очень важно… Наверняка будем допечатывать второй завод, а ближе к новому году, может, и третий. Довольны?
— Варенька, — повторил Мерсов, ощущая, как нарастает внутреннее напряжение: Жанна, не покидавшая его мыслей, с трудом выдерживала Варин напор и нежелание слушать собеседника. — Варенька, — еще раз сказал Мерсов, удерживая в себе свою многоликую сущность, — я действительно рад. И Букеру, и новому изданию…
— По этому поводу я сейчас включу чайник, — прервала Варвара, — и мы съедим печенье, это Марик принес, очень вкусно…
— Да-да, — сказал Мерсов, — но сначала ты меня выслушаешь, хорошо? А потом сделаешь, как я скажу, ладно? И после этого мы попьем чаю с печеньем.
— Ну давайте, — Варвара сложила ладони на груди, показывая, что вся она внимание и не упустит ни одного слова.
— В будущее издание «Элинора», — сказал Мерсов, — нужно поставить предисловие, объясняющее, каким образом этот роман был написан, кто его истинный автор, и какая физическая глубина открывается для человечества в связи с тем, что роман стал доступен для чтения.
— Но мы только что говорили… — разочарованно повела плечами Варвара.
— Варенька, — перебил Мерсов, — ты меня даже не спросила, кто настоящий автор «Элинора».
— Вы мне уже… — начала Варвара, но, заметив лихорадочный, по ее мнению, блеск в глазах Мерсова, прервала себя на полуслове и спросила кротко: — Кто настоящий автор «Элинора», Владимир Эрнстович?
— Я, — не замедлив с ответом, отозвался Мерсов.
Варя закрыла глаза, посидела минуту, Мерсов тоже сидел тихо, он прекрасно понимал, о чем сейчас думала Варвара, но на помощь ей намерен был прийти только в одном случае — если у девушки случится истерический припадок. Варвара была хорошим редактором, в издательстве работала не первый год и навидалась всяких авторов, в том числе и таких, которые сначала отказывались от авторства, а потом требовали возвращения всех авторских прав и начислений.
— Ну и замечательно, — спокойно сказала Варвара, открыв глаза, но упорно не глядя в сторону Мерсова. — Мы вроде с этого и начали, Владимир Эрнстович.
— Не совсем, — сказал Мерсов. — Вот текст, который нужно поставить предисловием в следующее издание «Элинора».
Он вытащил наконец из дипломата и протянул Варваре три отпечатанных на принтере страницы и приложенный к ним компьютерный диск.
— Вообще-то у нас не принято… — протянула Варвара, но листы взяла, диск отложила в сторону, а на текст бросила беглый, но, как знал Мерсов, цепкий и абсолютно внимательный взгляд. Перекинув первый лист, она пробежала взглядом второй, зацепилась на предпоследнем абзаце, перечитала его, затуманилась взором, но пересилила в себе желание отшвырнуть сочинение и высказать автору все, что она по этому поводу думает. Перекинула второй лист и закончила наконец чтение.
— Лучше будет тут кое-что переписать, — задумчиво произнесла Варвара, будто решила все-таки сыграть в предложенную Мерсовым игру. — У нас детективная, а не фантастическая серия.
— Ни слова, — отрезал Мерсов. — В этом тексте можно изменить только запятые, ты же знаешь, с пунктуацией у меня проблемы.
— Но, Владимир Эрнстович… — Варвара решительно не знала, как себя вести. С одной стороны, с Мерсовым она была знакома не первый год, относилась к нему дружески и готова была простить любой розыгрыш, в пределах разумного, конечно. С другой стороны, что-то с автором происходило, не вписывалось в рамки его привычного поведения. Диск с романом у него украли, подсунули текст, которого он действительно написать не мог, нет у него такого литературного таланта, и кто знает, как сказывается на человеке зависимость от вроде бы тобой, а на самом деле не тобой написанного. Приходится отвечать на вопросы читателей, а тут еще настоящий автор, если верить новому предисловию Мерсова, покончил с собой, хотя, если опять же верить Мерсову, он вроде бы и не умирал вовсе, а существует, как и прежде, в другом измерении, что вовсе ни в какие ворота не лезет, и публиковать такое предисловие — все равно что поставить крест на тиражах, потому что, перелистав первые страницы, читатель не станет выкладывать сотню и решит, что издательство совсем зарапортовалось.
