Радости не было, но было ощущение стремления, полета, падения, пропасти без дна и горы со склонами, поднимавшимися в невидимую высь, было стремление подняться и опуститься, и стать всем, кем он действительно был, но он не мог этого почувствовать, пока не мог, потому был собой впервые, а раньше жил по частям, фрагментарно и независимо от самого себя, истинного, он пытался собрать свои части, он даже понял, чего ему недостает, он был перед плотной преградой, отделявшей его от самого себя, и держал себя за руки, и говорил себе «люблю», но смысл слова ускользал, и это мешало, разрывало сознание…
…о Господи, я больше не могу…
…мой хороший, мой родной, вот так, так…
…где я? где все?..
…поплыли…
* * *
— Сейчас может прийти Лида, — сказала Жанна. Медленно, с долгими интервалами между словами. — Она очень любопытна.
— Я это заметил, — пробормотал Мерсов, приподнимаясь на локте. Жанна накрылась покрывалом с дивана, изображавшим древнюю карту с нарисованными городами-башнями, горными цепями, похожими на скрученные синусоиды, и надписями на непонятном языке — возможно, элинорском, — пересекавшими горы и пустыни. Город лежал теперь на холме правой груди Жанны, а левая рука удерживала гору, на склоне которой паслись маленькие стилизованные овечки. Почему-то, сидя на диване, Мерсов не обратил внимания на это странное покрывало, а сейчас оно казалось ему символом: Жанна стала планетой, живой, естественной, единственным разумным миром во всем его бессмысленном окружении.
— Как ты думаешь, — сказал Мерсов, пытаясь найти собственную одежду и обнаружив лишь носки, брошенные почему-то на полку с книгами, — Лидия Марковна очень меня не любит?
Жанна еще плотнее завернулась в покрывало, натянув до подбородка желтую пустыню с волнистыми мелкими барханами. Она лежала, закрыв глаза, и жилка на ее веке все так же пульсировала, Мерсову захотелось прижать ее пальцами, утихомирить, как непокорную змейку.
— Почему ты решил… — сказала Жанна. — Лида очень добрая, Эдика она обожала, а когда появилась я, то и меня тоже… Теперь и ты для нее стал близким человеком.
— Да? — усмехнулся Мерсов. — Если она скажет в милиции, что видела меня тем вечером…
Жанна открыла глаза, посмотрела на Мерсова изучающим взглядом, открытым и холодным, будто не было только что жарких, изнуряющих минут, и сказала:
— Володенька, родной мой, когда же ты наконец поверишь, что все это было на самом деле? Или роман об Элиноре тоже плод фантазии, а не книга, которую ты можешь подержать в руках?
— Роман… Роман — да.
— И все остальное тоже, — убежденно сказала Жанна. — Все.
— Так не бывает!
— Не кричи, пожалуйста. И отвернись, я хочу одеться. Сейчас действительно может прийти Лида, и не нужно, чтобы она…
— Вот что, — сказал Мерсов, сидя на краю дивана с закрытыми глазами и слыша, как над его головой шуршит одежда и щелкают какие-то застежки, — если ты все знаешь, то просвети меня, пожалуйста. Я прочитал этот текст…
— Ничего ты еще не прочитал, — перебила Жанна. — Точнее, ты видел текст, но не воспринял его, потому что существуешь все еще в нашем простом мире, ты писатель, и значит, у тебя должно быть богатое воображение, а на самом деле воображения у тебя нет вообще. Можешь смотреть, я готова…
Господи, как она была красива! Жанна надела оранжевое платье, подчеркивавшее ее фигуру, лицо будто помолодело лет на десять, сейчас этой женщине можно было дать не больше двадцати пяти, взгляд притягивал и завораживал, и если она всегда смотрела с таким обожанием на своего Эдика, то Мерсов мог себе представить, что чувствовал, что ощущал, чего желал этот человек.
— Ты веришь в судьбу? — спросил он. — В предназначение?
— Нет, — сказала Жанна. — Я очень рациональный человек, Володя.
— Да? — саркастически произнес Мерсов.
— Верить, — тихо проговорила Жанна, — можно в то, чего на самом деле не существует. А если что-то случилось и если то, что случилось, доказано, при чем здесь вера? Я знаю, что ты приходил в тот вечер к Эдику, и что, если бы не ты, Эдик был бы жив, и еще я знаю, что Эдик знал, что делал — мне не говорил, но сам знал точно, — знал, что произойдет с романом, и знал, что, когда роман выйдет в свет, он…
Жанна запнулась и, опустив голову на ладони, тихо заплакала, как плачут дети. Мерсов не имел представления, как себя вести, если женщина начинает плакать. Ребенка можно утешить, погладить по голове, пообещать игрушку, посадить на колени и шептать слова утешения, а что сказать взрослой женщине, умной, сильной, знающей то, чего Мерсов понять не мог, как ни старался сложить разрозненные элементы мозаики?
— Жанна, — пробормотал Мерсов странно скрипучим голосом, — Жанночка…
В звуках имени содержалось сейчас больше смысла, чем в длинной фразе утешения, которая точно никаким смыслом не обладала. Но и произносить имя еще и еще тоже было бессмысленно, и Мерсов замолчал: пусть выплачется, если ей это нужно, или пусть посидит в тишине, если ей этого недостает.
Он взял в руки стопку листов и, стараясь не смотреть в сторону Женны, не слышать ее мыслей, поднес к глазам очередную страницу.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
«Я знаю, что ты не веришь в Бога. Ты и не могла в него верить, иначе у нас с тобой ничего не получилось бы. Ты поймешь меня — а верующий не понял бы и не принял моих аргументов, потому что для верующего человека нематериальное — это духовное, нечто высшее по отношению к косной материи, приближенное к Творцу. Когда я говорю о нематериальном мироздании, верующий человек представляет себе ушедшие из мира души, рай и ад, ангелов и демонов, в крайнем случае — мир платоновских идей, которые, в принципе, от душ отличаются лишь отсутствием оболочки, окружающей мысль, но, по сути, все это одно и то же и не имеет никакого отношения к тому нематериальному мирозданию, которое существует вокруг нас и в нас самих.
Так устроен мир. Я это не то чтобы понял вдруг, я с этим ощущением жил всегда. Видимо, с этим ощущением нужно родиться, возможно, это было записано в моих генах, иначе я не могу объяснить, почему, когда мне было всего десять или одиннадцать лет, я вдруг подумал: «Хорошо, есть мир, в котором мы живем, и есть тот мир, в который мы уходим, когда умираем. И это все? Если есть мир, состоящий из материи, и мир души, то где находится мир, в котором нет ни того, ни другого?»
Тебе может показаться удивительным, как мне, десятилетнему дурачку, могла прийти в голову такая сложная мысль. Мне-это удивительным не показалось. Это была естественная мысль, я начал думать над ней и даже, помнится, задавал вопросы учителю физики Вазгену Ервандовичу. «Ничто — это и есть ничто, — сказал он. — А души вообще нет, это поповские выдумки. Душа — твои мысли. Твои желания. А что такое твои мысли? Движение тока между нервными клетками. Что такое твои желания? Тоже движение тока между клетками, и ничего больше».
Я знал, что это не так, но на какое-то время перестал приставать к взрослым с вопросами, на которые, как я уже понял, ни у кого не было ответов.
На выпускном экзамене по физике мне попался билет «Закон Бойля — Мариотта». Нужно было сказать формулировку (я ее знал, конечно), описать простенький опыт по расширению газов и получить пятерку, которую я безусловно заслуживал. Черт меня дернул заявить Вазгену Ервандовичу в присутствии членов комиссии из РОНО: «Физика еще не знает точной формулировки ни этого закона, и никакого другого». «В каком смысле? — с подозрением посмотрев на меня и выразительно нахмурив брови, спросил Вазген. — Физика не знает или ты?» «Я знаю то, что написано в учебнике», — объяснил я. «Так скажи, — поспешно сказал Вазген, — и иди домой». Я сказал и добавил: «Но это лишь часть формулировки. На самом деле закон Бойля — Мариотта содержит еще что-то, чего никто пока не знает». «Да? — заинтересованно спросил один из членов комиссии. — Кто не знает: ты или физика?» «Физика, — отрезал я. — Бойль наблюдал то, что происходит с газами в материальном мире, а то, что с ними происходит в мире, где материи нет, осталось непонятным». «Эдик, — строго сказал Вазген Ервандович, — ты хорошо ответил, не нужно портить впечатление. Иди. Я бы поставил тебе пять, но… Твердая четверка, все согласны?» Все были согласны, хотя, как я видел, одному старичку-методисту очень хотелось меня осадить, но Вазген быстро меня спровадил, и дискуссии не получилось.
