Мерсов читал текст, подписанный его именем, и завидовал лютой завистью — он знал собственные литературные возможности, им далеко было до уровня, продемонстрированного автором «Вторжения»… Кем?

Владимир Мерсов — стояло на титуле.

Что это могло означать? Некто, укравший в метро его дипломат, сделал это специально, чтобы подменить диск, — иначе, будучи в здравом уме, невозможно объяснить, каким образом возникло «Вторжение в Элинор», не им написанное, но только ему теперь принадлежавшее.

В конце концов, он заплатил за этот текст — пусть и символическую цену в тысячу рублей, но заплатил из собственного кармана. Купил рукопись — правда, он верил, что возвращает свою собственность, а получил…

Он и получил свою — разве роман подписан чужим, а не его, именем?

Зачем? И кто мог заранее знать, что в тот же день компьютер его окажется поражен вирусом, который уничтожит остальные копии злосчастного романа?

В жизни возможны, конечно, самые удивительные совпадения, но поверить в то, что случившееся было лишь цепью никем не контролируемых случайностей, Мерсов не мог.

Кому-то было очень нужно, чтобы именно он стал автором романа «Вторжение в Элинор». Кто-то тщательно продумал эту акцию и совершил ее с блеском, не оставив ни одной ниточки, за которую можно было бы потянуть.

Зачем?

Мерсов понял, что мысли его начали двигаться по замкнутому кругу, и заставил себя выключить компьютер, пока роман не заставил читать себя еще раз. В который? Третий или четвертый?

Странный роман. Притягательный, как запретный плод. Кислый, как недозрелое яблоко, вяжущий, как неспелая хурма, клейкий, как древесная смола… Оторваться невозможно.

Что скажут коллеги? Мерсов свихнулся, изменил жанру, возомнил себя Сартром, Кафкой или, на худой конец, Коэльо с Пересом-Реверте.

Это будут слова завистников, потому что никто из них не способен написать ничего подобного «Вторжению в Элинор». И Мерсов не способен тоже, но так уж получилось, такое выдалось стечение обстоятельств. Пусть это чья-то дьявольская задумка, но, черт возьми, если литературный скандал сам идет в руки, если все подстроено именно так, а не иначе, почему он должен сопротивляться и мучить себя вопросами, на которые все равно не найдет ответов?

И самое главное — не возвращать же Хрунову аванс, на самом деле! «Процесс пошел», — как говорил по иному, конечно, поводу бывший генеральный секретарь и первый президент бывшего Союза. Пошел издательский процесс, и пусть себе идет, не все в природе можно остановить. И не нужно…

Мерсов едва доплелся до кровати и уснул прежде, чем сумел откинуть покрывало. Ему снилась ночь, какой не могло существовать в природе, ночь придуманного им Эли-нора. Во сне он почему-то не сомневался в собственном авторстве, помнил о нем и с этой мыслью проснулся, когда солнце поливало своим светом стены — один из лучей рикошетом попал ему на лицо, и, открыв глаза, Мерсов подумал, что он не у себя дома, а в Элиноре.

«В моем Элиноре», — подумал он.

Почему он вчера сомневался в том, что способен написать такой роман?

* * *

Третью неделю Мерсов не находил себе места, по утрам занимался никчемной деятельностью — перечитывал написанное прежде, днем бродил по окрестным улицам, не уходя от дома слишком далеко; почему-то ему казалось, что он потеряется в городе, знакомом с молодости; улицы, по которым он тысячи раз ходил, выглядели чужими, он замечал то, что раньше не бросалось в глаза, и удивлялся этим открытиям — на Вавилова, где, по идее, ему был известен каждый камень и каждая выбоина в асфальте, Мерсов обнаружил вдруг небольшой садик во дворе за мрачно-зелеными металлическими воротами. Садик был чахлым, состоял из трех поникших лип и пыльного куста, но между деревьями стояла скамья с наполовину выломанным сиденьем, и здесь можно было приземлиться, смотреть на слепые стены окружавших двор домов и думать о чем-нибудь, может, даже о том, что раньше здесь была настоящая волшебная страна, описанная Уэллсом в рассказе «Дверь в стене», а потом мир изменился, изменились все его волшебные отражения, и маленькая зеленая дверь стала огромными темно-зелеными воротами, прекрасный сад обратился в куцую липовую аллею из трех деревьев, а запах волшебства выветрился вовсе, перебитый запахом гари, уличного смрада и обычного человеческого неверия.

Мерсов сидел на раскачивавшейся от малейшего движения скамье и размышлял о том, что станет делать, когда «Вторжение в Элинор» выйдет из печати и придется не только отвечать на недоуменные вопросы знакомых, коллег и поклонников, но еще и писать нечто новое, соответствующее, потому что другими станут не только чужие ожидания, но и его собственные.

Разве он сможет? Нет. Исключено. И не станет ли публикация «Элинора» концом его литературной карьеры?

По вечерам Мерсов приезжал к Маргарите, проводил с ней час-другой будто по обязанности, оба тяготились происходившим, понимали, что не осталось между ними ничего, кроме физического желания, простой природной потребности, да и это желание угасало стремительно, сменялось усталостью, и однажды Маргарита заявила, провожая Мер-сова до двери:

— Володя, может, ты не будешь больше приходить?

Он остановился на пороге, удивленно поднял брови, в груди заныло от ощущения новых перемен. Да, ему постыла Маргарита, себе он в этом признавался охотно и даже представлял, как скажет последнее «прости», но почему-то не мог признать за ней права сказать «прости» первой.

— Я… — Мерсов не нашелся что сказать. «Хорошо»? Обидится, это ясно. А возражать не хотелось.

— Не надо, — Маргарита закрыла ему губы ладонью, развернула вокруг оси и вытолкнула на лестничную площадку…

Три недели Мерсов, садясь за компьютер, не открывал директорию «Романы» — отдых его затянулся, и впервые он не ощущал по этому поводу никаких неудобств.

Варвара не звонила, и он не звонил в издательство, будто производственный процесс его не интересовал совершенно — да так оно и было на самом деле, в отличие от прежних лет, когда он старался «держать руку на пульсе» и о выходе сигнального экземпляра узнавал за сутки до того, как книга попадала на стол редактора.

Сухая пора бабьего лета закончилась в тот день, когда «Вторжение в Элинор» появилось на прилавках книжных магазинов и на лотках у станций метро. С раннего утра зарядил нудный осенний дождь, тучи висели над крышами, будто придавленные собственной тяжестью, выходить из дома в такую погоду Мерсов не собирался, лежал на диване и читал Акунина. Он дошел до момента, когда на преступницу в романе «Левиафан» свалился тяжелый корабельный буфет (Господи, разве может происходить такое в классическом детективе?), и тут звонок телефона оторвал его от размышлений о недопустимости слепой игры случая в раскрытии преступления.

— Послушай, Володька, ты гений, понимаешь, это совсем новое у тебя, ну просто класс, — забубнил в трубку голос Алексея Гнедина, бывшего коллеги по институту, где Мерсов работал до ухода на вольные писательские хлеба. — Я на одном дыхании прочитал. Ты слышишь, до сих пор вздохнуть не могу?

— А что, — спросил Мерсов, — книга уже в продаже?

— В продаже, — сообщил Гнедин. — Но наверняка скоро исчезнет. Раскупят. Послушай, эта Левия… у нее есть какой-то реальный прототип? Очень она похожа на Таньку… ну, ты ее должен помнить… Случайно не с нее списывал?

Мерсов не помнил никакой Таньки и продолжать разговор не хотел. Книга вышла.

И что теперь?

* * *

В магазине «Книжный червь» Мерсов подошел к полкам с детективами и триллерами, «Вторжение в Элинор» он узнал издалека — книга выделялась среди других, вместо грудастых баб с пистолетами или воинственных мужиков с огромными кулаками изображено было на обложке странное лицо, вроде бы даже не человеческое, но точно женское: узкие глаза, пухлые губы, неземной взгляд. Книгу брали — на полке стояло всего два экземпляра, хотя обычно выставляли по десять.