Чадович поехал на место происшествия, смирившись с «куклой Барби». Злость майора относилась к тем золотистым кудрям, которые у лейтенанта свисали до плеч, и начальник был прав: оперативнику выделяться нельзя. Серая мышка, а не белая ворона…

Лейтенанту казалось, что блочные коробки в свое время заселялись особым народом, пьющим и склочным; или последние выезды так совпали? Он поднялся на последний этаж, где на лестничной площадке стояли люди. Чадович подошел. Навстречу шагнула чистенькая старушонка:

— Молодой человек, проходите, пожалуйста, дальше, мы ждем милицию.

— Я и есть она, — признался оперативник.

Участковый подтвердил:

— Лейтенант, это хозяйка. Взломана дверь.

— Из присутствующих в квартиру кто-нибудь входил?

— Только она.

Старушка в белой курточке, в светлом берете и с ясным моложавым лицом смахивала на грибок-шампиньон. Тонкой рукой она показала на замок. Чадович воздержался бы от слова «взломан»: замок был отомкнут аккуратно, не иначе как подбором ключей. Лейтенант задумался: предстоял долгий и нудный осмотр квартиры. Оперативник есть, участковый на всякий случай тоже, понятые тут… Нужен следователь с экспертом-криминалистом. Но сперва расспросить хозяйку, и начал не с паспортных данных, а с сути:

— Что взято?

— Где?

— Из вашей квартиры.

— Ничего не взято, да у меня и брать нечего.

— Зачем же вызывали милицию?

— А что, можно ходить по чужим квартирам?

О проникновении в чужое помещение статья в уголовном кодексе была. Чадович спросил тоном въедливого крючкотвора:

— Если ничего не взято, то проникновение в квартиру не доказано?

— Не доказано, но замок сломан.

— Так, повреждение имущества. Во сколько вы оцениваете замок? Пишите исковое заявление.

Участковый рассмеялся. Еще бы: в районе угоняли «Мерседесы», отстреливали бизнесменов, взрывали квартиры, грабили обменники… Старушка, похожая на беленький шампиньончик, тоже поняла ситуацию:

— Да, пустяк.

— Подростки хулиганят, — заметил понятой.

— Извините за беспокойство, — тихо сказала старушка.

— Замок сейчас поправлю, — заключил работу на месте происшествия участковый.

Лейтенант отправился в РУВД, и чем ближе подъезжал, тем противнее становилось на душе. Почему? Он же прав — некогда уголовному розыску заниматься мелочью. А настроение… Потеряно время, выбит из колеи, люди оторваны от дела, машину гоняли… Разве это сыскная работа? Мент он, в натуре, а не оперативник.

Уже войдя в кабинет и сев за стол, Чадович поймал себя на потаенной фальши. Не мог его задеть пустой вызов, которых случалось немало…

В памяти — зрительной, что ли? — на лестничной площадке стояла пожилая женщина, похожая на беленький шампиньон…

11

По Челноку уже который день прыгал кайф, живенький, вроде нетрезвых блох. А выпивал-то всего по сто граммов этой самой водки на еловых щепках, джина. Он знал, что кайф не от него, а от сложившихся обстоятельств, легших не поперек, а вдоль. Как тут не запеть старую воровскую молитву?

Господи, спаси и сохрани

От морозной Колымы.

От автомата старшины…

Все вдоволь. Бабки имелись, даже зеленые. Работа была — вез пакет от Голливуда к хозяину. Прикид модный, обед плотный. Жена, правда, лярва, да она теперь ему вроде ни к чему.

Господи, спаси и сохрани

От моря Охотского,

От конвоя вологодского…

Жизнь сладка, потому что с детства едал одну горечь. Отец у него был, но появлялся, только когда сына пора было сечь: слово-то сечь не подходит — секут розгами, а отец дубасил всем, что было у него в руках. И если теперь Челнок видел любого папашу с ребенком, то от души удивлялся, почему этот отец не лупит сынишку, нянчится и не выбрасывает в кусты?

Господи, спаси и сохрани

От злобных вертухаев,

От недовешенных паек…

Мать не работала, принимала алкашей через день. Женщина была роста приземистого, но ума шишковатого: пускала в квартиру того поддавалу, который приносил полновесную закуску. Чем и питались.

Господи, спаси и сохрани

От лагерной вышки,

От короткой стрижки…

Почему ростом не вышел и черты лица мелки, как черепки? Неизвестно, на каком месяце беременности ходила мамаша… Только нужен ей ребенок, как чайнику колеса. Стала избавляться. Жили на втором этаже: она ежедневно прыгала из окна. Видать, Челнок зацепился крепко, не выскочил: только родился маломерком и мелколицым.

Господи, спаси и сохрани

От лесоповала таежного,

От кулака зубодробежного…

Смеялся ли он в детстве? Никогда. Улыбался ли? Так редко, что и не вспомнить. Челнок на свете прожил немного лет, не получил никакого образования, но знал, как свои блатные молитвы… Если ребенок в детстве не смеялся и не радовался, то и взрослым не улыбнется, потому что не умеет. А можно ли сделать жизнь счастливой без смеха и радости?

Господи, спаси и сохрани

От стукачей-попутчиков,

От стальных наручников…

В квартире коллекционера Челнок оробел, хотя уже бывал. Его опять приняли на кухне. Сноровистыми сухими руками, которые как-то не шли к его пухлому телу, Альберт Витальевич, развязал пакет, отбросил мешок с бечевкой и достал скрипку…

Непонятная волна — ни тепла, ни холода — мозглой свежестью окатила спину Челнока. По утрянке так бывает, когда выйдешь из дома часиков в пять… Эту мозглую сырость он пробовал разложить на понимание. Бабкина скрипка? Голливуд подменил? Зачем она коллекционеру старая, наверное, церковная? Или не бабкина?

Скрипка лежала на блестком пластиковом столике рядом со шматом копченой грудинки и казалась деревенской балалайкой.

— Неизвестно, что это за инструмент, — глухим голосом усомнился хозяин.

— Голливуд веников не вяжет.

— Ценные вещи хранят в сейфах.

— Не скажите, — возразил Челнок. — Я как-то в одной квартире нашел в туалете за фановой трубой непочатую бутылку французского коньяка. Он в магазине за баксы идет.

— Чем ценнее вещь, тем труднее ее реализовать.

— За рубеж, — бывало посоветовал Челнок.

— Не просто. Интерпол и всякая бяка.

— Вы же профессионал, — польстил Васек.

Альберт Витальевич довольно сложил руки на емком животе. Да ведь и голова заблестела сквозь редкие пепельно-сивые волосики. Его хорошее настроение вылилось в желание завтракать. Гостю не предложил. Челнок все равно бы отказался: мюсли, салат из сырых овощей и чай из шиповника без сахара.

— Васек, я профессионал, а не скупщик краденого. Принимаю и торгую раритетами. Прежде чем расплатиться за скрипку, я должен узнать, не кусок ли это фанеры.

Челнока начало томить раздражение. Память оживилась, и он рискнул на вольность, высказать то, что слышал от Голливуда:

— Григорий Андреевич достал вам золотые листы с церковного купола…

— Оказалось не золото, а нитрид титана.

— Берестяной короб девятнадцатого века…

— Он что, больших денег стоит?

— Вы еще не расплатились за деревянную Деву Марию из польского костела, — вошел в раж Челнок, понимая, что лезет не в свое дело и от Голливуда схлопочет.