На пороге ждала его вопросов пожилая женщина с лицом круглым и добродушным, как у сказочного колобка. И от этого лица Челнок почему-то оробел:

— Тетя, дай поесть.

Женщина осталась спокойной: грабить так не начинают. Оглядев его неказистую фигуру и аляповатый пиджак, она предложила:

— Иди на кухню.

Хозяйка налила глубокую тарелку густого супа с лапшой и с выгнутой спиной курицы, лежавшей посреди жидкости, как белый островок. Не мешкая, Челнок взялся за еду.

— Сынок, случаем не воровством ли промышляешь?

— Бабушка, власть воровать не рекомендует, но и работать не советует.

— Как это не советует?

— Советует заниматься бизнесом, а я в бизнесе лох.

— Верно, раньше молодежь приглашали на целину да на стройки, а теперь зовут пиво лакать.

Челнок ощутил прилив аппетита. Полдня бегал, и здесь, у этой круглолицей покладистой женщины да за капитальными стенами частной квартиры, пришел редкий в его жизни покой. Вряд ли мент начнет обход всего дома, не зная в какую парадную юркнула его дичь.

На второе была тарелка гречневой каши с котлетами. Хоть нажраться перед нарами. Едва прожевав, он спросил:

— Открывать дверь не боитесь?

— В комнате дог лежит…

В подтверждение из комнаты вежливо рыкнули. Челнок доглотал котлеты. Есть такие тети: накормят, напоят и ментов вызовут.

— Семья-то у тебя есть? — спросила хозяйка.

— Баба 1905 года, — отбурчался Челнок.

— Какого?

— Девятсот пятого.

— Тысяча?

— Ну, а что?

— Она жива?

— Работает в столовой на раздаче.

— Сколько же ей лет?

— Моложе меня.

— Шуткуешь, молодой человек?

— A-а, я туману напустил: моя баба живет на улице имени 1905 года.

За стеной плотоядно и нетерпеливо зевнули. Челнок поднялся. И от мысли, что так же нетерпеливо и плотоядно его ждет мент, на душе стало противно, как с перепоя.

— Парень, может тебе деньжат одолжить?

— Лучше какое-нибудь старенькое пальтецо.

— Лето же.

— Мерзну. И шапчонку.

Осеннее старое пальто, жеваное, словно его всухую пропустили через стиральную машину, оказалось великоватым и его фигуру закутало наглухо. Кепчонка с помпоном прикрыла редко-пегие волосы. Челнок поблагодарил и выскользнул из квартиры…

Как он и предполагал, мент сидел в отдалении, чтобы видеть все парадные разом. Согнувшись, Челнок оказался у помойки. Мент не обратил на него внимания, занятый парадными. Челнок поковырялся в каком-то ящике, обогнул бачки и ленивым ходом пошел из тупика к проспекту…

Лейтенанта от напряжения заколотило. Каждого выходившего он просвечивал своими голубыми глазами. Старушки бродили… Дети бегали туда-сюда… Два парня с инструментами, похоже, водопроводчики… Приличные мужчины и симпатичные девушки… Бомж прошел к помойке. Чадович встрепенулся: почему он идет на полусогнутых? Словно крадется к бачку. Лейтенант встал. В тот же миг бомж сбросил с себя длинное пальто, которое мешало, и припустил к проспекту. Лейтенант понял, что тихая слежка кончилась — надо его брать. Иначе смоется.

Чадович бежал, не отпуская взглядом цветного пиджака. Объект свернул за угол. То же сделал и лейтенант, оказавшись перед двумя продуктовыми ларьками и отделением милиции, стоящим в глубине садика, размером больше футбольного поля и просеченного аллейками. Здесь его клиента вычислить было просто: на аллейках его нет, в милицию он не пойдет. Оставались ларьки. Лейтенант ворвался в один, затем во второй — крохотные, где все напоказ. Цветного пиджака там не было. Значит, он полез напролом кустами. Чертыхаясь и даже где-то выражаясь, Чадович вылетел в парк и припустил по аллее в другой конец…

К дежурному по отделу милиции обратился расстроенный парень в пиджаке, перемазанном краской:

— Соседи сказали, что моего отца забрали.

— Кто?

— Милиционеры.

— Как фамилия отца?

— Спиридонов.

Дежурный полистал журнал:

— Задержанных с такой фамилией вообще нет.

— Где же искать?

— Узнайте завтра в справочном ГУВД, в вытрезвителе, в больницах…

— Спасибо, — поблагодарил Челнок, вышел на улицу, радостно вздохнул и пропал в каменных зигзагах города…

Через сорок минут в это же отделение вошел Чадович. Лицо расстроенное, потное, щека оцарапана, в волосах древесный мусор: хорошо, что это было дальнее отделение и его тут мало кто знал. Он протянул удостоверение дежурному — тот матюгнулся:

— Лейтенант, без ножа режешь! По твоему указанию задержан человек. Ни санкции, ни протокола. А вдруг проверка?

— Где он?

— Вон сидит, утверждает, что ни за что.

— А мы сейчас это проверим.

Чадович подошел к парню, которого велел снять с цоколя гостиницы и задержать. Тот, видимо, перекипел настолько, что сил у него хватило только на шипенье:

— Буду жаловаться…

— Ты газету читал?

— Читал.

— К тебе парень маленького роста в цветном пиджаке подходил?

— Да.

— Знакомый?

— Впервые видел.

— Но ты же с ним разговаривал.

— Да, ответил на вопрос.

— На какой?

— Он спросил, сколько времени…

22

Ольга, сама не зная почему, вошла под тент кафе, как прокралась. Она села на отшибе, поставила коробку на пол и принялась ждать. Аркадий Аркадьевич опаздывал. Все дело в том, кого ждешь: ей казалось, что она это делает слишком откровенно — все видят, кого ждет и почему.

Ольга была уверена, что рассмотрела режиссера сквозь пластиковый тент: не лицо, а его характерную плавающую походку. Он поцеловал ей руку, глянул на коробку и поцеловал еще раз уже в щечку. Ольга чувствовала, что то место на щеке, где прикоснулись его губы, заалело цветком; то место на шее, которое задела бородка, загорелось кумачом.

— Оленька, старуха артачилась?

— Немножко. А правда, что эти зубы дорогие?

— Да, весьма ценимы. Тем более той акулы, которая съела человека. А эта съела. Они оправлены в серебро. Один зуб стоит до тысячи долларов.

— А все вместе?

— Полный набор зубов пятиметровой белой акулы у коллекционеров идет за двадцать тысяч долларов.

Он заметил, что сегодня девушка принарядилась. В кожу. И то: на улицу намеревался заползти сентябрь. Кожаный легкий плащик, кожаный пояс, кожаная сумка, кожаный берет… Главное, что все это было «айвори»: цвета слоновой кости с легким сиянием. Он не сомневался, что костюм девица одолжила.

— Оленька, сей исторический момент мы должны отпраздновать.

Режиссер огляделся. Похоже, исторический момент кафе предвидело: на столиках появились вазочки с цветами, а в зале томно бродили две официантки. Одну он подозвал:

— Как у вас обстоит дело с мясом дикой козы под брусникой?

— Что?

— Ага. А есть лисички в укропном соусе?

— Извините, но у нас летнее кафе.

— Ну да, какие летом лисички. А кофе по-венски со взбитыми сливками и хлопьями шоколада?

— Со сгущенкой.

— Ну, про кофе «фиакер» я уж не спрашиваю. Ольга, нам тут делать нечего.

Одной рукой он подхватил ее, второй — коробку. И почти вынес их на улицу.

— В ресторан? — попробовала она догадаться.

— Мы не новые русские и пошлить не будем. Ко мне в мастерскую.

Время для Ольги закрутилось, словно она попала на развлекательный аттракцион. Аркадий Аркадьевич остановил такси, которое под его руководством заметалось от магазина к магазину. Пакеты, кульки, коробки… Цветы, бутылки… Петлянье по улицам. Ольга потеряла ориентацию, да ей было все равно.

Такси остановилось в сумрачном дворе, зажатом домами. Аркадий Аркадьевич начал выгружаться с помощью водителя. Потом они ехали в лифте, опять выгружались, шли каким-то нежилым коридором, пересекли лестничную площадку… Уперлись в угрюмую дверь, которая, как показалось Ольге, открылась под нажимом режиссерского плеча…

Мастерская удивила. Громадная комната, вернее, помещение, похожее на склад. Тахта, стол и несколько стульев. И на давно не мытом полу обрывки афиш, газет и журналов. Лишь широкие просторные окна, казалось, скрадывают пустоту. Аркадий Аркадьевич заметил ее недоумение: