— Запахом?
— Гаптенами, иначе говоря, неполными антигенами.
Ученый поправил свои очки и глянул на очки следователя, словно сравнивал оправы: его новенькая, импортная, модная, у Рябинина — отечественная, шершавая от времени и от бумажной пыли протоколов. Правильно догадавшись, что следователь его не понял, начал чуточку издалека:
— Кроме несовместимости психологической, есть еще несовместимость физиологическая. Некоторые, довольно редкие люди, с дыханием, потом, слюной выделяют гаптены. Это, в сущности, осколки биомолекул. Они столь малы, меньше тысячи дальтон, что легко проникают в чужой организм и вызывают уже известную вам реакцию. Короче, все дело в несовместимости иммунных систем двух человек.
Рябинина не так удивили эти гаптены, как еще одна грань людской совместимости. По интеллекту, образованию, по характеру, по типу нервной системы… Душевная совместимость… Оказалось, что неплохо бы совмещать иммунную систему. На прощанье Рябинин спросил:
— Доктор, значит, он не Сатана?
До банка Тамары Константиновны Ледней было далековато, но Викентий пошел пешком, надеясь израсходовать нервные импульсы.
Они, эти импульсы, похоже, возникали где-то в пятках и, пронзив тело, застревали в голове. Ведь накапливались…
Что же это было? Оперативница, подосланная уголовкой? Значит, за ним следят? Он на подозрении? Если следят, то неужели не могли подослать крепкого парня, не падающего в обморок? А если это всего лишь совпадение: сотрудница уголовного розыска захотела иметь хорошую икону — теперь в религию прут, как раньше валили в коммунистическую партию?..
Он подошел к перекрестку и стал ждать зеленого светофора. Рядом ткнулась в поребрик нетерпеливая торпеда. Девушка на мотоцикле: голубая майка, черные волосы почти До седла, темные глаза… Они блеснули хитровато:
— Как поживаешь, фазанчик?
Цыганка, которая обозвала его Сатаной и предрекла следственный изолятор.
— Почему не на лошади?
— Овес дорог.
— Хотелось бы еще погадать, — вырвалось у него помимо воли, само.
— Подводи к ларькам, — донеслось из-под грохота и дыма.
Художник пошел дальше, чем-то задетый. Словно заглянул в свое детство. Но у него никогда не было мотоцикла и знакомых цыганок. Дикая невнятная ассоциация. Впрочем, психология допускает переносы, не поддающиеся логике. В чиркнутой спичке видится пожар, в брошенной гальке — камнепад, в лужициной ряби — морские волны…
Но ведь екнуло сердце. Промчалась девушка на мотоцикле, как амазонка. Волосы по плечам и по ветру. Красные щеки от прилившей крови. Улыбка во весь рот. Боже, все естественное…
Викентию увиделась его жизнь со стороны. Краски, картины, презентации, кулоны, речи, дифирамбы… Ни в чем нет натуры и биения жизни. В волосах этой цыганки не больше ли черного цвета, чем в его «Взгляде»?..
Старинное здание банка смахивало на мини-замок. И охраны, видимо, не меньше, чем в средние века. Его провели в кабинет банкирши, мимо приемной, утопающей в цветах, мимо еще какого-то дежурного… Впустили и дверь прикрыли мягко, как в больничной палате…
Тамара стояла посреди просторного кабинета и ждала. Статная, суровая, сильная. Художник неожиданно почувствовал робость. Она не позволила прижаться к своим губам вопросом:
— Что же ты не приходил?
— Рисовал.
— А я осталась недорисованной…
Женщина обвисла на его плече, вмяла губы в ухо и запричитала невнятно, не заботясь, понимает ли он: Господи… где же настоящие мужчины… Умные, интересные, с которыми хоть куда, сильные, беду отведет… Художник чувствовал, что ее разрывает любовное томление. Любовное томление — это похоть?
Они сели у стола. Он огляделся. Скромнее, чем в ее «избушке». Палас, офисная мебель, компьютер… Кресла и диван, обитые импортным флоком. На столе выделяется голубоватая книжечка «Кодекс банковской деятельности».
— Викентий, я тебя больше не отпущу.
— Мне надо работать…
— Каждый вечер представляю нашу совместную жизнь.
— Какой же?
— Утром ты подаешь мне кофе в постель…
Ему казалось, что эти слова произносит другая женщина — не шли они солидной даме в строгом костюме с узковатыми глазами, в которых, похоже, таилась восточная хитрость.
— Викентий, у нас будет любовь, как у Моники с Клинтоном.
Статная женщина, но стать шла не только от крепости фигуры, но и, как пишут в дамских журналах, от жировых отложений в проблемных зонах. Он увидел, что женщина она перезрелая, как перезрелый в парнике огурец. А перезрелые мужчины бывают?
— Викентий, что же ты молчишь?
— Тамара, не будет у нас любви, как у Клинтона с Моникой…
— Почему?
— Я уезжаю в Сибирь расписывать Собор.
— И на сколько?
— Думаю, года на три.
— Ты же хорошо зарабатываешь и здесь!
— Мне нужны большие деньги.
— Для чего?
Он встал и прошелся по паласу, выдерживая психологическую паузу. Пока на лице банкирши ничего не было, кроме томительного ожидания. Художник заговорил тоном неуверенным, словно ему требовался совет:
— Тамара, я уже не мальчишка. А где самостоятельность? По своему таланту я достоин иного.
— Пиши больше картин.
— И куда девать?
— Продавать, выставлять…
— Где выставлять, где? Ты знаешь, сколько в городе художников? В начале перестройки понаехали иностранцы и брали всякую мазню. Вся бездарь взялась за кисти. Но иностранцы кончились, насытились. И художники остались без работы.
— Ну, а вернешься, что изменится?
— Тамара, я мечтаю о собственной галерее.
— Купить?
— Построить.
— Но это же большие деньги…
— Банкирше ли говорить о больших деньгах? — усмехнулся художник.
Намек она поняла. Белая кожа — нет, не покраснела — еще сильнее побелела до неживого блеска. Черные узкие глаза казались помарками. Тонкие губы сжались и пропали. Наконец, она вздохнула.
— Викентий, ты представляешь, что значит в городе затеять строительство?
— Да, — уверенно заявил художник, проинструктированный Дельфином. — Есть в центре небольшой земельный участок с недостроенным кирпичным зданием…
— И сколько нужно денег?
— Пять миллионов.
Она вновь провалилась в небытие. Викентий же вскочил и начал вытаптывать дорожку в паласе от кресла до двери. По мере этого хода он распалялся уже не чужой волей, не волей Дельфина, а своею собственной.
— В моем запаснике до сотни картин! А иконы? Я работаю ежедневно, пока не онемеет рука. Вик-галерея! Ты только представь: длинное узкое помещение, а в конце висит мой «Взгляд».
— Мальчишка! По-твоему, я сейчас достану из сейфа пять миллионов банковских денег и дам тебе?
Он увидел ее новое лицо: раздутые ноздри, разомкнутые губы, расширенные глаза. То лицо, с каким она работала, а не говорила о любви, — деловито-стервозное. Художник подошел к ней, нагнулся и поцеловал в лоб.
— Тамара, успокойся, не надо мне никаких денег.
И она это сделала: закрыла глаза, вздохнула и, казалось, уснула. Он не мешал. Художник никогда не верил в эту авантюру. Сила любви… Деньги сильней. Но искусство сильнее их вместе взятых. Только банкирше — что гусь, что лебедь. Она заговорила тихим, даже подавленным голосом:
— Кроме меня, есть правление банка, служба безопасности, служба внутреннего контроля, кредитный совет…
— Значит, кредиты даете?
— Да, но под художественную галерею кредитный совет денег не даст.
— А ты, председатель правления банка, разве не можешь дать своей властью?
— В исключительных случаях.
— У меня такой случай.
Художник обнял ее сзади, положив руки на грудь. Он их пошевелил ласково. Тамара дрогнула, как под током. Викентий перегнулся и поцеловал в губы с такой силой и долготой, что она задрожала вместе с креслом. Отпустил, боясь, что задохнется.
— Викентий, дорогой… Кредит нужно оформлять. Как? Кому?
— Придет менеджер, принесет документы: экономическое обоснование, бизнес-план, гарантийное письмо, расчетный счет в банке…
