— Явилась — не запылилась, — заявил он. — Я тут без тебя и помереть мог, а ты бы и не заметила.

— Что случилось? — И все было забыто. И злодейство и намерения. Ее крохотулечка приболел.

— А на меня кирпич упал, — сообщил Ромочка не без Гордости. — Мало на кого падает, а на меня грохнулся.

— Как? Где?

— Ты не поверишь, прямо на кухне.

— Откуда на кухне кирпич взялся? — Лукерья начала сердиться. Она сочувствует, переживает, а он ёрничает,

— А кто банку с квашеной капустой кирпичом придавил? И на верхнюю полку поставил?

— Ну уж…

А ведь было это, три дня просила Ромочку кирпич принести для этой цели. Пришлось, как всегда, самой тащить.

— Как ты умудрился, урод?

— Как, как? Качнуло меня, стенку задел, а ты этот кирпич криво положила — а за ним и банка трехлитровая с капустой.

Он указал пальцем вниз, как памятник Юрию Долгорукому в городе Москве, который таким жестом велел закладывать столицу.

А на полу расплывшейся стаей червяков воняла кислая капуста. Блестели осколки банки. Валялся кирпич с отбитым краем.

— И что? — Лукерья старалась не смотреть на сцену крушения — ей же убирать придется.

— И все. Погиб я и умер безвозвратно. Еще держусь, но скоро кончусь…

Тут Ромочка побледнел и стал оседать.

Лукерья подхватила его, дотащила до постели.

Вызвала «скорую». Пока та мчалась с соседней улицы, Роман скончался.

Кровоизлияние в мозг от ушиба.

В первый миг его смерти Лукерья с внутренним содроганием увидела бесплотную тень мужчины, который как бы вошел в бездыханного Ромочку.

— О нет! — закричала она, как трагическая гречанка. — Не смейте!

Никто ее, конечно, не послушался.

Потом приехала «скорая». Доктор Матвеев — сколько раз они у покойников встречались! — констатировал кровоизлияние и сказал:

— Крепкий он у тебя. Другой бы окачурился.

— Другой бы окачурился, — повторила Лукерья, глядя на воскресающего мужа.

И показалось, что он ей подмигивает, что было невероятно.

7

Той же ночью Ромочка напал на Лукерью. Как зверь, истосковавшийся по самке в джунглях, Лукерья трепетала и повторяла:

— Ты не очень, я же отвыкшая!

А он отвечал ей:

— Голову не задевай, голову! У него же сквозная рана до мозга.

Потом спохватывался и поправлялся:

— То есть у меня эта рана. Так сказать, если раны, то мгновенной, если смерти — небольшой.

Лукерья не поправляла оправившегося супруга, потому что понимала, что он инопланетянин, прибывший насаждать культуру.

Утром она накормила его блинами. Бывший Ромочка любил блины, а новый, оказывается, их тоже любил. И даже пояснил Луше:

— Ведь тело-то у меня прошлое, а запросы у него прежние; тебе понятно, ласточка?

Так они и жили. Ночи были бурные, днем Лукерья буквально засыпала на ходу, иглу старикам не туда совала.

И надо оказать, что тот, кто из кустов вечером давал указание помочь несчастной женщине, правильно сообразил, что более полезного друга в Великом Гусляре им не отыскать. Лукерья точно указывала им адреса и симптомы безнадежных больных, чтобы можно было погибшего человека сразу спасти, то есть заменить в его мертвом теле жизнь на инопланетную, которая вольет в него силы.

Как-то недели через две после наступления в жизни Лукерьи простого женского счастья, когда оказывается, что муж — это Муж, а не растение в горошек, она готовила на кухне большую яичницу с колбасой, из двадцати яиц. И неспроста, потому что в гости к Ромочке пришли Матвей, Тимур и еще один из ихнего начальства.

Они уже привыкли к Лукерье.

И она смирилась с ними — пускай помогают людям, улучшают.

Говорили они по-русски, порой переходили на телепатию, но Лукерья и телепатию теперь понимала.

Занимались они бухгалтерией.

— По Тотемскому району как у нас дела? — спрашивал Матвей.

Ромочка рапортовал:

— Внедрено шестьдесят два, на подходе еще шесть.

Говорил он четко, по-военному, и Лукерье приятно было слушать, какой у нее бравый муж.

Но Матвей был недоволен. Ему было трудно угодить.

— На тридцать процентов плететесь позади графика. Мне страшно в штаб такие цифры посылать. Что они со мной сделают, а?

— Ну, тебя не тронут, — оказал Ромочка. — Ты заслуженный штабс-офицер, шесть походов прошел, две аннигиляции, весь в шрамах и медалях.

— Ну ладно, ладно, — подобрел Матвей.

Лукерья принесла им большую сковороду, они стали есть ложками, нахваливали, а Лукерья спросила:

— А ты, Ромочка, тоже весь в медалях, да?

— Он у нас еще молодой, — засмеялся Тимур.

У него морщины разгладились, волосы потемнели, приходилось красить себя в седой цвет и рисовать морщины фломастером, чтобы люди не подозревали колдовства.

— А аннигиляции проходил?

— Шла бы ты, женщина, отдыхала. Чай нам завари, — рассердился почему-то Ромочка.

А Тимур сказал:

— Аннигилируем мы планету только в случае неудачи мирных способов. Или если очень сильное сопротивление. А так обычно обходимся мирным путем.

— Вот и правильно, — согласилась Лукерья и пошла ставить самовар.

Вслед ей послышался тихий смех гостей.

Пускай смеются, подумала Лукерья, с мужиков чего спросишь? Ведь эта порода человечества далеко уступает женщинам по способностям.

А из комнаты слышалось:

— По Пьяному Бору картина положительная. Шестнадцать и три.

— Не скажи, в штабе могут не одобрить. Энергичнее надо работать.

— Как, прости, энергичнее? Куда уж? Ведь люди чаще помирать не стали.

— Надо им помогать, — твердо сказал Тимур,

— Нет! — возразил Матвей. — Только в крайнем случае. И с санкции вышестоящих органов. Так мы можем все дело завалить.

— Ты нелогичен, — сказал Тимур. — Здесь присутствует наш товарищ, который получил тело, потому что мы помогли его предшественнику кирпичом по темечку…

— Ш-шшш! — вскинулся Ромочка. — Зачем ты так громко?

— А я думаю, что она отлично знает или хотя бы догадывается, — сказал незнакомый пришелец. — Она сама просила.

Лукерья так и замерла у самовара. Хотела его взять и в комнату нести, но руки онемели.

Одно дело нутром чуять или даже что-то подозревать. Но ведь она в действительности не желала смерти настоящему Ромочке, а получается, что соучаствовала?.. А может, шутят они? Мужики, бывает, соберутся и травят всякие байки. Надо бы пойти и прямо вопрос поставить: убили Ромочку или случайность с кирпичом вышла?

Но никуда она, конечно, не шла. Как ты пойдешь к бандитам, хоть и с культурными целями, а они тебе скажут: да, убили, по твоей просьбе, и ты молчала, потому что твой Ромочка тебе наслаждение доставлял.

— Интересно, — услышала она голос Тимура. — Как там у наших в Москве дела? Там ведь две или три дивизии работают…

— Там трупиков хватает! — ответил Ромочка.

Слышно было, как он отодвинул стул и пошел на кухню.

И только увидел Лукерью, сразу понял, что она все слышала.

— Это была шутка, — сказал он. — Мы пошутили. Я сам погиб.

Но Лукерья ему уже не верила.

В глазах у нее стояли слезы.

И смотрела она на Ромочку с любовью. Как ее понять? Да, она знала уже, не сомневалась, что смерть ее мужа — дело рук пришельцев. И неизвестно еще, сделали ли они это из сочувствия к ней или потому, что выполняли план по трупам с не понятной для Лукерьи целью.

На кухню вошел Тимур.

— Я думаю, что тебе не стоит строить иллюзии, — сказал он. — Никакие мы не культуртрегеры и не филантропы. В политике таких не бывает. Нам нужно жизненное пространство, и мы с этой целью вторгаемся на удобные для нас планеты, внедряемся в жителей, а потом, когда нас уже много и мы получаем доступ к важным объектам, то оставшихся в живых аборигенов мы уничтожаем или в лучшем случае порабощаем. Третьего не дано.

— А я? — пискнула Лукерья.

— В каждой войне есть предатели, — сказал Тимур. — Одни предают за деньги, а другие — за идею.