Оля собрала купюры, в своей комнате бросила в стол. Повернулась к сенбернару и внимательно посмотрела. Голова на лапах, глаза закрыты, хвост по полу. Вот так и лежит двое суток. Не ест, не пьет. И в туалет ему не нужно. Заболел? Оля присела на корточки, ласково погладила Джоя по голове, ушам, шее. Нащупала нос. Сухой и горячий. Ничего, сейчас врач подъедет. Посмотрит тебя, послушает, лекарства выпишет. Будем тебя лечить, Джой. Не вернешь же такого хозяину.

Заглянула к бабушке. Спит. Начали новый курс, Оля выкупила вакцину, и бабушке значительно лучше. Днем спит безмятежно, как ребенок.

Пришел ветеринар. Маленький сухой старичок. Пробормотав: «Добрый день», — просеменил к сенбернару. Открыл свой чемоданчик, выудил фонендоскоп, начал прослушивать пса, ласково что-то бормоча и поглаживая за ушами. Джой не реагировал, лежал как бревно. Что с ним, в самом деле? Старичок, кряхтя, привстал (он стоял на коленях), вынул из ушей трубки и сел на стул. Строго, сквозь сильные очки, взглянул на девочку.

— Давно лежит?

— Почти двое суток.

Какой неприятный скрипучий голос у старикашки, брезгливый взгляд. Такого девичьим обаянием не проймешь.

— На воздух выводили?

— Пробовала. Не идет. Не потащу же я его на себе.

— Верно. На себе его не потащишь. — Старичок только теперь осмотрел скромную обстановку Олиной комнаты. — Стула, получается, не было, — задумчиво продолжил он. — И не мочился?

— Ну, раз, пожалуй.

— Так. — Старичок нагнулся, взял Джоя за морду и как-то очень ловко заставил раскрыть пасть. Потом потрепал по голове и ушам, выпрямился и снова неприязненно взглянул на Олю.

— Последние прививки какие делали? И когда?

— Не знаю, — сказала Оля и быстро поправилась. — Не помню.

— Как не помните? — Взгляд старикана стал еще более брезгливым. — Такие вещи вы должны помнить, коли уж собаку завели. Он у вас довольно молодой.

— Да не помню я! — вскрикнула Ольга.

— Плохо. Из взрослых дома есть кто-нибудь?

— Нет. Мы вдвоем с бабушкой живем. Она больна. И она спит.

— Час от часу не легче. Ну а температуру ему вы мерили? Язык смотрели? Видели белый налет? Когда он появился? А?

— Нет, — насупилась Ольга, — я ему в рот не заглядывала, не человек.

— Именно. Не человек. — Старикан закрыл свой чемоданчик. — С человеком проще, человек говорит. А эти, как дети малые, страдают и не могут объяснить отчего. Мы должны его госпитализировать. Если, конечно, вы хотите помочь своему другу.

— Как? Госпитализировать? В больницу положить?

— Да. В лечебницу. В стационар. Иначе я ни за что не ручаюсь.

— Вы серьезно?

— Вполне, девочка. И вы напрасно завели собаку, если относитесь к ней несерьезно. — Деньги у вас есть на лечение?

— Есть.

— Тогда решайте. Либо я его сейчас забираю, либо ищите другого врача.

Ольга размышляла секунду, не более. Выхода не было. Деньги, слава Богу, были.

— Забирайте, — выдохнула она.

— Хорошо, — сказал противный старикан и засеменил к выходу. — Со мной два практиканта, сейчас я их пришлю. Как его зовут?

— Джой.

— А вы завтра с утра наведайтесь. Сегодня ночью у него будет кризис. Вам все ясно? — Он внезапно встал, развернулся и направил на Ольгу изучающий взгляд. — Девочка, это ваша собака?

Ольга споткнулась, пнула из-под ноги тапочек и закричала:

— Моя! Моя это собака! И вы должны ее вылечить! Слышите? Я заплачу! Я за все заплачу!

— Вот и славно, — умиротворенно проговорил старичок и выплыл за дверь.

Явились двое молодых парней, погрузили Джоя на носилки и удалились, тихие и дисциплинированные. Где берут нынче таких? Ольга закрыла за ними дверь, накинула цепочку и застыла в прихожей, крепко сжав руки в замок под подбородком. «Они у тебя умирать будут», — так сказал Егор. Умирать. От чего? Едва развернулась, чтобы идти, обед готовить, звонок. Кого еще там несет? Егор, что ли? Открыла, не снимая цепочку, и в просвет вплыла физиономия Игорька, как всегда наглая, лоснящаяся и веселая. И глазки, как пуговицы.

— Привет! — скалится.

— Чего надо?

— Не передумала?

— Отстань. Не до тебя, честное слово. — Оля попыталась захлопнуть дверь, но Игорек проворно вставил в щель модную туфлю. — Не торопись, красавица. Послушай внимательно. У меня теперь своя студия. Маленькая, но своя. Слышишь? У меня есть богатые заказчики. Нам с тобой теперь работать и работать. Деньги сами в руки идут, а ты кобенишься.

— Убери ногу, фотограф, — зло сказала Ольга. — Ну? А то я закричу на весь подъезд. Все знают, что я с бабушкой живу, сразу на помощь повыскакивают.

— А ты упрямая, — вздохнул Игорек. — Все знают, что ты с бабушкой живешь, но не все знают, чем ты в последнее время занимаешься. А я знаю. Потому что я, как ты верно заметила, фотограф. Профессионал. И мое оружие — фотоаппарат. Взгляни! — Он протянул в щель между дверью и косяком пачку черно-белых фотографий.

Ольга сразу увидела на верхнем снимке себя. Она бежала, и в руках у нее безвольно висел тяжелый бассет Фил. Изображение чуть смазано, зернисто, как это бывает при крупном увеличении, но вполне узнаваемо.

Кисть Игорька разжалась, и фотографии веером, друг за другом, посыпались на пол.

— Посмотри и подумай, — сказал Игорек, просунув полфизиономии в щель. — Ты умная девочка. Жду тебя завтра в студии. — Дверь захлопнулась.

Оля, не нагибаясь, осторожно носком правой ступни сдвинула верхнюю фотографию. Вот она садится в машину к Егору. А вот очень ясно, крупно и четко номер машины, над номером рука и бок Егора, идущего к дверям. А это опять она, крадущаяся к «мерсу» и тут же спешащая прочь с бассетом на поводке. Ай да фотограф! Ай да сукин сын!

Вечером звонила Егору — нет дома. Где это он шастает? Его ведь фотографии тоже касаются, а автомобили — это не собаки. И деньги другие. Вон, лимон вывалил, и хоть бы что. Придется потрошить его пачку, за лечение Джоя надо платить. Вот еще напасть! Здоровый веселый пес, и на тебе. Вторые сутки не ест, не пьет. Тоскует, что ли? По хозяину? Да ну, бред какой-то. Ни один кобель не тосковал, а этот вдруг, ростом с теленка, оказался таким хрупким. Ерунда!

Утром снова звонила Егору. Не ночевал дома. Голос у матери слегка встревожен. Не знает ли Оля, где Егор? Нет, Оля не знает и сама его ищет. Вот тебе и Егор! Фокусник. Куда это он пропал?

Накормила бабушку завтраком, благо продуктов навалом. Помня о прежних лихих временах, Оля набила холодильник и закрома, прекрасно понимая, что собаки — не выход из положения, что это временно, это пока везет. А что потом? Все мысли и едкие мыслишки о будущем Оля гнала прочь. Там видно будет.

В лечебнице, в строгом чистом кабинете ее встретил вчерашний старикан. Белоснежный халат и все тот же неприязненный взгляд. Как на лягушку смотрит. Никто на нее так не смотрел. Завистливо, восторженно, подобострастно, виновато, похотливо и откровенно раздевая, как фотограф Игорек, но брезгливо… Это что-то новое. Слишком стар он, наверно, поэтому. Однако Оля зябко повела плечами под препарирующим взглядом старичка.

— Садитесь, — бросил он, а сам ушел к окну. Посмотрел сквозь стекло на чистое утреннее небо, на зелень деревьев и развернулся.

Ольга села.

— Что с Джоем? — спросила она, чувствуя необъяснимую тревогу.

Старикан молчал, поблескивая стеклами очков. Тревога становилась все более тягостной. От его противного взгляда, верно.

— Что же вы молчите? — воскликнула, не выдержав молчания, Ольга.

Старикан двинулся мелкими шажками, сел за стол против нее, снял очки, потер переносицу и, не надевая очков, высоким неприятным голосом проскрипел:

— Он умер.

— Кто?

— Ваш сенбернар умер.

— Как?! — Оля оцепенела.

— Тихо, мирно, не подавая голоса и не открывая глаз. Грустно иногда вздыхая. Отказываясь от пищи. Не вставая и не меняя позы. Так и затих.

«Они у тебя умирать будут», — так сказал Егор.