— Прибор — ваша собственность?

— Это не моя собственность, а мое изобретение.

— Тогда государственная?

— Да нет же!.. Детали, элементы, узлы, источники питания я добывал в разное время в разных местах. Формулу жидкого компонента вывел сам. Если судить по месту, так сказать, дислокации прибора, он скорее — собственность института…

— А институт ваш — режимный, господин Баранов! — милицейский визави Кузьмы Леонидовича выщелкнул из пачки сигарету; прикурив от серебристой зажигалки «Зиппо», со смаком затянулся. — А это что значит? А? — Опер выпустил тугую струйку дыма прямо перед собой. Получилось — в лицо собеседнику. — А это значит, что никто так вот просто из института вашего ничего не вы-не-сет. Верно излагаю?

— Вы меня извините, товарищ старший лейтенант, но это… по Ленину называется подменой тезиса.

— Ну, положим, Ленин сейчас не в ходу, — старлей, чье звание Баранов «считал» с погон висевшего в дальнем углу кабинета кителя, недовольно скривился. — А что вы хотите сказать?

— Только то, что группа неизвестных лиц неясно для каких целей хочет приобрести аппарат, который в руках преступников, обладающих определенными способностями, может натворить немало бед! И если уж они поставили перед собой цель, то при нынешнем, простите, бардаке…

— Пардон, — перебил опер. — Это какие способности вы имеете в виду?

— К-какие? — переспросил Баранов, которого «осадили» как раз беспардонным образом, и почувствовал, как угасает его запал. Аркадий Семенович был, похоже, прав: то ли государственной силовой структуре нет никакого дела до беды, с которой он пришел, то ли тут просто не тот уровень, где его могут адекватно понять. — Способности к суггестии, то есть внушению… Еще способность к экстрасенсорике, наличие сильного биополя…

— A-а, как у Антона Кашпирова, что ли? — откровенно усмехнулся старлей. — Так это все не по нашей части, отец! Это тебе надо топать в Минздрав!

Кузьма Леонидович, отфиксировав этот сознательный и уничижительный переход на «ты», поднялся со стула. В кабинет заглянул патрульный сержант.

— Аскольдыч, занят?

— Давай-давай! — собеседник Баранова сделал приглашающий жест. А для Кузьмы Леонидовича продолжил насмешливо: — Так что экстрасенсами, отец, мы не занимаемся!

— Хорошо, — Баранов, внутренне мечась между чувством оплеванности и ощущением ошибки в адресе обращения, пошел к выходу. — Извините, — добавил, не глядя на милиционеров.

— Чего это он? — растягивая рот в глупой улыбке, поинтересовался сержант, подойдя к столу.

— Пре-сту-пле-ние на почве экстрасенсо-орики! — сделав страшные глаза, глухо произнес опер, и оба весело рассмеялись.

— Явный шизо, — покрутил пальцем у виска сержант. — Везет тебе на них…

Кузьма Леонидович стоял на заполненном разным запыленным хламом балконе собственной квартиры, расположенной на пятом этаже блочной девятиэтажки, и смотрел вниз, во двор, где в тени, под липами сидели молодые мамаши с колясками и бабульки из его и соседнего подъездов, а в песочнице сосредоточенно возился карапуз.

Мирная картина тихого московского двора успокаивала. Но Баранов понимал, как может быть обманчиво это спокойствие.

Мысль, которая занимала его в данный момент, заключалась в единственном, коротком и кричащем вопросе: КТО?!.. Кто «сдал» этим апологетам частной медицины его «Бакалавр»?! Ведь он не афишировал своих исследований, не отчитывался, по крайней мере в последние полтора года, об этапах работы над аппаратом!

Пойдем методом исключения, решил Кузьма Леонидович. Проректор по хозяйственной части? Отпадает: из бюджета разработка Баранова уже полтора года как не финансируется, спонсоров у Баранова нет. Это во-первых. А во-вторых, проректор имеет весьма смутное представление о конкретном содержании и ожидаемом результате исследований, а вероятнее всего давно забыл о них. Так. Декан, утверждавший в свое время статью расходов факультета? Он в курсе общего направления исследований Кузьмы Леонидовича. Но в связи с тем, что факультет в последнее время погряз в проблемах элементарного выживания, не знает о практически достигнутых результатах. Завкафедрой — аналогично. Сменные вахтеры? Уборщица? Ха-ха-ха! Остается…

У Баранова учащенно забилось сердце. Остается не только знающий суть его изысканий, но и испытавший ее на себе Петр Григорьевич Пинегин! Григорьевич? Друг детства?!..

Кузьма Леонидович, ошарашенный собственной догадкой, прошел в комнату; действуя в каком-то автоматическом режиме, набрал телефонный номер физиотерапевтического кабинета одной из поликлиник Северо-западного округа, где трудился его старый и верный приятель.

— Слушаю, физиотерапевт! — прозвучал в трубке знакомый басок Пинегина.

Баранов собрался с духом и, изменив голос, заговорщицки, но не допускающим возражений тоном произнес:

— От Аркадия Семеновича. Он хочет с вами увидеться сегодня вечером: ваш друг артачится, нужна ваша помощь. В котором часу за вами заехать?

На том конце провода возникла пауза.

«Ну же, возмутись! — заклинал про себя Пинегина Кузьма Леонидович. — Скажи, что ошиблись номером! Опровергни мои подозрения! Ну!..»

— М-м, — пожевали губами в трубке. — Давайте в семь. А что, может, мало предложили?.. Але!.. Вы меня слышите?.. Але!

Петр Григорьевич принялся дуть в трубку.

Помолчав, Баранов тихо спросил — уже своим голосом:

— Сколько же тебе заплатили, товарищ Искариот? А? И дал отбой.

За окном опустился тихий московский вечер, заставший Кузьму Леонидовича за тягостными раздумьями.

Как мог Григорьевич поступить так? Как мог предать их дружбу? Жили когда-то в одном дворе, учились в одном классе. Потом разошлись их профессиональные дорожки, но это не помешало по-прежнему встречаться, правда, не так часто, дружить семьями, констатировать во время длинных разговоров сохранявшееся единство взглядов на многие явления жизни. Пинегин вступил в партию, стал видным общественником. Баранов же в силу своего не слишком контактного характера общественную деятельность проигнорировал и ушел с головой в науку. Со временем защитил кандидатскую. Все складывалось весьма удачно… до привнесения в жизнь советских людей новых веяний. Нет, поначалу-то он, Баранов, тоже возжаждал крутых перемен! 20 августа 91-го не выдержал бесцельного сидения дома у экрана телевизора, по которому гнали оперную классику, перемежаемую откровенной туфтой в виде непонятных сообщений; рванул, несмотря на протесты жены, к Белому дому. Да так там и остался до «полной победы демократии».

Отрезвление пришло позже. «Либеральный монетаризм» пожрал их с Аней сбережения, лишил жену работы по специальности. Самое главное — вдребезги разбил устоявшиеся представления супруги о стране и ее, Ани, месте в обществе. Сердце жены, и так отягощенное ишемией, не выдержало. Кузьма Леонидович остался один и теперь вкушал в полную силу последствия того, за что так ратовал во времена поздней перестройки. Иногда ловил себя на мысли, что… завидует Ане. Жизненный тонус поддерживали в нем лишь два фактора — Катюха и «Бакалавр». «Бакалавр», которого его хотят лишить…

Что же касается Пинегина, то Петр Григорьевич без особых эмоций встретил август 91-го, спокойно порвал и выкинул в мусорник партбилет, вполне толерантно вписался в реформируемую медицину, продолжая работать в родной поликлинике. Получал какой-то процент от сдачи части ее помещений коммерческим структурам, где-то кого-то иногда консультировал и на жизнь не сетовал, хотя и звезд с неба не хватал. Вот, похоже, теперь решил хватануть. Зелененьких таких, хрустящих звездочек. И через кого — через одного из своих искренних друзей!.. Хотя припри его Баранов сейчас серьезно к стенке — наверняка начнет уверять, что хотел для него, Кузьмы, лишь добра: валяются ли двенадцать тысяч на дороге! Не допер, рыночная душа, мать его, что остались еще люди со светлыми помыслами и более высокими, нежели деньги, мотивами к труду!..

Итак, «Бакалавр» и Катюха… Катюха?..