— А Меладзе во сколько запел? — умудрился он выжать «з». — А Новиков?
— Это исключение из правил.
— Санька, ты — идиот! У тебя такой чистый голос! Роберти-но Лоретта в подметки тебе не годится!
— Не преувеличивай!
— Ты знаешь, зачем я тебе звоню?
Кажется, у него начало получаться «з», и он готов был употреблять только те слова, где есть эта буква. Точно так же ребенок, научившийся говорить «р», вставляет рычащую букву куда нужно и не нужно.
— Я создаю новую группу! — оглушил криком Андрей.
— Что?
— Ну, не то чтобы создаю, а как бы возрождаю. Уже без… без Роберта, — еле назвал он его. — Название старое — «Мышьяк». Директор — я. В группе — Виталик, Игорек, я и…
— А где ты соло-гитару найдешь? — не вставил ожидаемое «я» в паузу Санька.
— Это мои проблемы.
— Кстати, о Роберте. Ты знал, что у него такая же куртка, из коричневого крэка?
— Я же тебе как-то говорил, что мы втроем их покупали. Игорек свою действительно продал, а Роберт… Куртка исчезла после гибели Вовки. Продавать он ее не хотел. Или боялся. Оставил у Кошелева. Но еще раз одел. Когда ту женщину сбивали…
— Зачем?
— Они уже знали, что убийцу ищут по коричневой куртке…
— По двум курткам. Коричневой и черной вареной…
— Ерунда это все. Раз в меня вцепились, «сообщник» вам уже был не нужен. Если б я не сбежал…
— Мог бы и не драпать. Я и без того на Роберта и Кошелева вышел.
Трубка озадаченно помолчала. Трубка не верила. А верить нужно было. Уже почти не осталось тех, кто был достоин этого чувства.
— Без брехни? — откуда-то издалека, будто бы из глубин своей души спросил Андрей. — Честно, верил, что не я?
— Да ну тебя!.. Слушай, мне работать надо. Бумаг — куча! Ты чего звонишь-то?
— Как чего?! — опешил Андрей. — Я же тебе русским языком объяснил, я создаю группу! Пойдешь солистом?
— Нет! — раздраженно крикнул Санька в трубку. — Я устал от шоу-менов, клипмейкеров, раскруток! Я не буду петь! Надоело!
— Ну, извини, — подавленно ответил Андрей, и вместо его голоса трубка запульсировала гудками.
Точно в такт санькиному сердцу. Наверное, трубка сочувствовала ему. Но он все равно положил ее на рычажки.
— Лысый звонил? — не поднимая головы, спросил Сотемский. — Пашке из-за него строгач влепили. Хотя он вроде и не от него сбежал…
На затихающую, слабеющую мелодию «Воробышка» наложились аплодисменты. Видимо, теперь такими звуками по радио старались подчеркнуть успех песни. Музыка исчезала, а хлопки ладоней медленно нарастали. Как раньше писали, переходили в бурную, продолжительную овацию.
— Ударники все немножко с придурью, — добавил Сотемский. — Малько — не исключение.
Было похоже, будто он озвучивает то, что пишет именно в этот момент.
Что-то новое, еще прежде не испытанное, подбросило Саньку со стула. Он кинулся к черному кирпичу радиоприемника, выключил его и с удивлением услышал в ушах продолжающиеся аплодисменты.
И ТИХО ЗАКРЫВАЕТ СЦЕНУ ЗАНАВЕС…
В 12.31 в дверь кабинета Тимакова постучали. Сотемский и Седых никогда этого не делали. Вздохнув, Тимаков убрал со стола в портфель термос с супом, хлеб в целлофановом пакете и ложку, подождал, когда постучат повторно, и только после этого крикнул на дверь:
— Заходи, Башлыков!
— Я на минутку, Станислав Петрович, — показалось смущенное Санькино лицо, потом его серый свитер и только потом он весь целиком.
Еще с конца восьмидесятых, когда почти во всех бедах винили людей в форме, причем любой — что армейской, что пограничников, что милицейской, — эмвэдэшники перестали носить ее на службу. Входили в здание гражданскими, выходили гражданскими. И сейчас, когда уже на форму так не косились на улицах, по-прежнему ее игнорировали. Башлыкова, например, он всего раз видел в погонах старшего лейтенанта. Как раз в тот день, когда ему эти погоны вручили.
Да Тимаков и сам сидел в клетчатом костюме при галстучке. Не подполковник милиции, а клерк в аудиторской фирме.
— Привыкаешь к родным стенам? — спросил он и рукой указал на стул слева от себя.
— Вы извините, что в обеденный перерыв…
— Какой перерыв! Ты же сам знаешь, что он у нас условный. Или уже забыл?
— Нуда… Условный…
— Башлыков, я вот все думал об одной вещи, — откинулся на кресле Тимаков. — Про какой такой троллейбус говорил этот лысый…
— Малько, — быстро назвал бывшего коллегу по группе «Мышьяк» Санька.
— Вот-вот! Малько! Где это ты так садился в троллейбус, что он тебя раскусил?
— Обычный троллейбус, — пожал плечами Санька. — Рейсовый.
— Да ты садись! Садись!
— Спасибо.
Санька примостился на самый краешек стула. Он больше висел в воздухе, чем сидел.
— Вот… Значит, — снизу, как на высоченную гору, продвинул Санька по краю стола бумагу.
Она испуганно легла по левую руку от Тимакова.
— Что это? — подвинул он ее к себе. — Рапорт? О чем?
— Я это…
Лицо Тимакова из благостного сразу стало каменно-строгим. По нему будто холодом лизнуло. Так по вечерам осенью в считанные минуты стягивает ледяной коркой лужи. Еще недавно веселая рябь от ветра пробежалась, ан глядь— и все, чистое стекло. Ударишь — трещины пойдут.
— Ты что, с ума сошел?
— Подпишите, Станислав Петрович…
— Да ты что!.. В двадцать два года — и увольняться…
— Уже двадцать три.
— Почему двадцать три? — непослушными, дергающимися глазами посмотрел Тимаков на список под стеклом на столе.
— Мне в колонии стукнуло. В смысле, в служебной командировке. Можете не проверять… Я петь хочу. Наверное, вы меня не поймете, но у меня ощущение, что я смогу… Ну, не хуже других…
Тимаков пружинисто вскочил. Кресло, отброшенное им, ударилось о стену и жалобно, на одной истеричной ноте, зазвенело.
— Я не понимаю тебя, Башлыков!.. Мы послали представление на орден. Понимаешь, ор-ден! И не какой-нибудь, а Орден Мужества! Министр на последнем совещании приказал на твой пример равняться. У тебя же прямая дорога до полковника уже открыта. Ты ж как в космос слетал. Больше делать ничего не нужно. Один этот орден и твоя слава тебя к спокойной старости доведут…
Санька не поднимал головы. Глаза упрямо считали дырки для шнурков на кроссовках. Получалось то десять, то двенадцать. Если брючина черных джинсов чуть сползала, то выходило десять, если задиралась, то двенадцать. Если бы так же легко можно было что-то менять в жизни. Например, и служить, и одновременно петь. Но делать можно было только что-то одно. Десять и двенадцать дырок тоже одновременно не появлялись.
— Ну, что случилось, Саша? — вплотную шагнул к нему Тимаков.
Увидев его ботинки совсем близко от своих кроссовок, Санька туг же встал. Но голова все равно не хотела подниматься.
— Ну, посмотри мне в глаза…
Санька с трудом выполнил приказ. И тут же замер от удивления. Он никогда так близко не видел глаза начальника. Они были поперек рассечены красными ниточками сосудов, а на серых дисках зрачков жалостно смотрелись черные точки. Почему-то подумалось, что одна из них появилась именно сейчас, после его дурацкого рапорта.
— Неужели тебя не ужаснула грязь внутри шоу-бизнеса? Неужели ты ее не нахлебался? — уже тише говорил Тимаков.
— Я не знаю, Станислав Петрович… Может, и грязь. Но когда поешь, какое-то чувство…
— У нас хор в управлении есть…
— Я в детдоме в хоре пел. Знаю. Это не то. Это как просто воды выпить… А на эстраде… ну, как ситро, а не просто воду… А может, и как водку. Сразу в голову ударяет…
— Кто-то уже звонил тебе? — все понял Тимаков.
— Да. Они зовут. Репертуар-то уже есть. Немного, но есть… Подпишите рапорт…
С минуту продолжалась дуэль глазами. Тимаков дрогнул первым. Его взгляд сразу стал вялым и сонным. Будто у плотно надутого воздушного шара вышел воздух.
Он вернулся к успокоившемуся креслу, сел в него, резко написал в левом верхнем углу рапорта «Согласен» и подчеркнул чем-то похожим на буквы своей фамилии. Глаза упрямо не хотели подниматься на бывшего подчиненного.
