ГЛАВА II

— Мы поехали за город, а за городом — дожди, а за городом заборы, за заборами вожди, — продекламировал Яша, окинув веселым взглядом высокий, двухметровый, глухой забор с дубовой калиткой, украшенной замысловатыми медными вензелями.

— Это точно! — Скоков с трудом отыскал небольшую кнопку звонка, несколько раз нажал и почти тотчас услышал басовитый лай собаки, торопливые шаги и резкий окрик:

— Барс, на место!

— Ждали, — сказал Скоков, оборачиваясь к Яше. — И ты меня жди. Сиди в машине и жди.

— Я могу быть спокоен?

— Ты что, пистолет прихватил?

Яша ответил неопределенно.

— Когда везешь на дело начальника, должен быть ко всему готов.

Щелкнул замок, калитка распахнулась, и перед Скоковым предстал среднего роста, крепко скроенный тридцатилетний мужчина в джинсовом костюме. Лицо помятое, взгляд озабоченный.

— Вы Скоков? — спросил он глухим от напряжения голосом. — Да.

— Заходите. Моя фамилия Решетов. Маша предупредила…

— Очень приятно, — сказал Скоков, шагая вслед за хозяином, осматриваясь и поражаясь запущенности участка. Все росло само по себе — произвольно, как в лесу.

Около резного крыльца с навесом они остановились, и Решетов, взмахнув рукой, указал в глубину сада.

— Гриша там, в баньке. — Усмехнулся и добавил: — Развлекается.

— Пьет?

— Четвертый день.

— Один?

— С девочками.

— Ваши знакомые?

— Шлюхи телефонные… Работают по вызову.

— А вы, значит, отдыхаете… — не то вопросительно, не то утвердительно проговорил Скоков, помолчав.

— А я, значит, отдыхаю.

— Поссорились?

— Нет. Я элементарно брезглив: девки спят с кем попало, так что… Можно и наварить что попало.

— Понятно, — сказал Скоков. — Вы в курсе событий?

— Со слов Маши.

— И что вы по этому поводу думаете?

— Думаю, что это недоразумение. В момент убийства Гриша был у меня — это могут и девочки подтвердить, Маша — на работе. Она мне звонила.

— А покойного вы хорошо знали?

— Слышал много, но ни разу не видел.

— А с Машей давно знакомы?

— Давно.

— Расскажите, где, когда и при каких обстоятельствах вы с ней встретились.

— В Омске. На гастролях. Я тогда работал у Быка.

— У кого?!

— Извините. У Скалона. Бык — это кличка. Так мы его прозвали за характер: что задумает, расшибется, но сделает.

— Скалон играл в карты?

Не ожидавший подвоха Решетов ответил утвердительно. Затем подумал и, усмехнувшись, добавил:

— Но никогда не зарывался.

— По маленькой играл?

— Да, в свое удовольствие.

— Понятно, — сказал Скоков. — А теперь, Вадим, постарайся вспомнить фамилии людей, с которыми Скалон играл в карты.

— Меня к столу не приглашали — в людской обедал, на кухне. — Решетов нервно покрутил державшуюся на одной нитке пуговицу и, подумав, оторвал ее и спрятал в карман. — А вот как помочь вам — знаю.

— Ты не мне поможешь — своим друзьям.

— Но у меня условие, — сказал Решетов, не обратив на реплику Скокова абсолютно никакого внимания.

— Выкладывай.

— Я назову вам фамилию человека, который довольно часто играл с Быком и который прекрасно знает круг его знакомых, если вы дадите мне слово…

— Даю, — прервал его Скоков, мгновенно сообразивший, чего желает Решетов. — Я тебя не видел и ничего не слышал.

— Я верю вам, — сказал Решетов и, помолчав, коротко выбросил: — Илья Григорьевич Блонский.

— Это… отец Гриши?!

— Да.

— Ну и семейка! — Скоков достал сигарету и долго мял ее, не скрывая, что услышанное явилось для него полной неожиданностью — выстрелом над ухом, который моментально вызвал массу вопросов, требующих незамедлительных ответов.

Решетов угадал его состояние и, явно любуясь произведенным эффектом, спросил:

— Удивлены?

— Есть немного. — Скоков выбросил измочаленную сигарету, достал новую и, прикурив, сказал: — Вадим, одну карту я уже знаю — тройка, но чтобы выиграть — помочь твоим друзьям, я должен знать и остальные…

Решетов расхохотался.

— Семерка, туз… Об этом еще Александр Сергеевич на весь мир растрезвонил!

— Германн схватил даму и проиграл. Я проиграть не имею права. Не имею! — повторил Скоков. — В моей игре ставка — жизнь!

— Вас интересует старик Блонский?

— Да.

— История эта длинная, так что пройдемте в дом. — Решетов поднялся на крыльцо и распахнул дверь. — Прошу!

Скоков двинулся было вслед за хозяином, но вдруг, словно что-то вспомнив, остановился и задумчиво посмотрел в сторону баньки, контуры которой едва пробивались сквозь зелень листвы.

— Ты его предупредил о моем приезде?

— Конечно.

— И несмотря на это он продолжает пить… Почему?

— Час назад этот же вопрос задал ему я…

— И что он тебе ответил?

— При общении с ментами надо быть естественным, как животное, иначе они тебя заподозрят в том, что ты и сроду не вытворял.

«Фраза, — подумал Скоков. — Красивая фраза. А что за ней? Наверное, этот сукин сын сотворил такое, что ему и трезветь не хочется».

Журналисты частенько пишут: потомственный сталевар, потомственный рыбак, хирург… отдавая таким образом дань уважения человеку, который, с детства впитав и постигнув все премудрости отцовской науки, достойно и профессионально занимается своим делом, но они сразу же начинают чесать затылок, когда речь заходит о сыне… допустим, артиста. Здесь им на ум приходит только одно: по блату устроили. Ну, а уж если услышат: потомственный игрок… В этом случае они издают звук, похожий на мычание, или вообще немеют, не зная, каким образом прокомментировать данное словосочетание.

Гриша Блонский был потомственный игрок — шесть поколений играли до деда, играл дед, отец. Играли азартно, презрев царские запретные указы, невзирая на чины и занимаемые должности. По воспоминаниям, дед Ильи Григорьевича Блонского помог Коле Некрасову (да-да, уважаемый читатель, тому самому, который писал: «Вчера, в воскресный день, зашел я на Сенную, там били женщину кнутом, крестьянку молодую…») проиграть в карты «Современник», и последний пустился в бега — смотался за границу, долго бедствовал (на стихи и поэмы не проживешь), но к сорока годам отыгрался и стал одним из богатейших людей России — купил имение с померанцевыми рощами, выписал из Англии собак и ружья, увел чужую красавицу-жену, посадил «на вексель» самого министра финансов господина Абаза.

Григорий Ильич Блонский проиграл родовое поместье в Саратовской области и конюшню с дюжиной знаменитых орловских рысаков.

Дед Григория, полковник Добровольческой армии Деникина, при бегстве из Новороссийска проиграл свое место на покидающем порт пароходе и остался в России, о чем впоследствии, правда, никогда не жалел.

Отец, кандидат физико-математических наук, дружил с Игорем Кио, Александровым, Ворониным, Николаем Гутаровым по кличке Бабай, Мариком Рабиновичем и другими известными российскими каталами. По вечерам, после трудов праведных, они собирались у кого-нибудь на квартире и предавались любимому занятию — играли. До рассвета. Однажды Воронин раздел Кио, а потом прошел слух, что сам просадил миллион (зарплата в те времена колебалась от ста двадцати до ста восьмидесяти рублей в месяц) Александрову. Через неделю Блонский по кличке Горе (проигрывая, он всегда причитал: «О горе мне!») обул Александрова и попал под Марика Рабиновича. Последний взял солидный куш, купил машину и поехал кутить в Сочи. По дороге разбился. Поговаривали, что его догнал кто-то из проигравших…

Продолжил славные традиции своего рода и Гриша — не подвел, так сказать, поддержал честь фамилии. Причем слово «не подвел» в данном случае можно с полным на то основанием взять в кавычки, ибо Гриша всегда помнил: главное в жизни — образование и работа, поэтому он пошел по стопам отца — с отличием окончил Автомеханический институт, аспирантуру, а вот применить на практике свои познания, к сожалению, не успел: началась перестройка, и жизнь потекла по совершенно другому руслу. Примерно треть друзей Гриши Блонского умотала за границу — в Германию, Штаты, продав мозги тем, кто знал их истинную стоимость, вторая треть, попав под колеса рыночной экономики, занялась бизнесом и вскоре прогорела, остальные… Остальные просто остались не у дел, ибо делать деньги из тех же денег было тошно и противно.