«А что, неплохая идея, — подумал Родин. — Если Красин поговорит с Гавриловым, который уже на грани нервного срыва, а Скоков — со Скалоном и последний задумается о вечности, поймет, что лучше остаться в сердцах потомков порядочным человеком, а не держателем общака, проклятым и презираемым сотнями тысяч вкладчиков, то дело, пожалуй, выгорит. Правда, Тойота без боя бабки не отдаст, будет стрельба, и очень большая, и в самом центре Москвы, но… Москвичам к стрельбе не привыкать, а Климов… Да он будет прыгать от счастья!»

ГЛАВА V

Московский уголовный розыск.

Начальнику отдела по раскрытию убийств.

От гражданина Карнаухова Федора Ильича,

проживающего по адресу:

Москва, ул. Генерала Белова, д.25, кв. 7

Заявление

Гражданин начальник, я — киллер! Как докатился до такой жизни? Сам не знаю. Но ответить попытаюсь…

В 1990 году забрали меня в армию, в конвойные войска. Служил в городе Тулун, охранял зону строгого режима, СТ-2. С одной стороны — служба блатная, по крайней мере, лучше, чем в Афганистане, а с другой — не приведи Господь! От зэков мы отличались только тем, что жили по другую сторону забора, в казарме, а в остальном — близнецы-братья! Мы вместе отправлялись на подневольный труд, вместе возвращались с него, и неизвестно, кому было тяжелее — зэкам или конвою, ибо торчать на вышке в палящий степной зной или в пронзительный зимний холод с промозглыми ураганными ветрами — ничуть не легче, чем клепать железки в теплом цеху промзоны и даже таскать кирпичи на стройке.

Что же касается пищи, качество ее было практически одинаковым, а уж свободное время, как в лагере, так и в роте, проходило по единому образцу: сон, воскресная киношка, стирка одежды и чистка сапог.

Кроме того, каждый из нас, солдат, точно так же, как и граждане уголовнички, отбывал свой срок не по доброй воле — и мы, и они считали дни, оставшиеся до желанной даты освобождения.

Вот так мы и жили, серо, грязно, буднично, как кроты под землей. И развлекались подобным же образом: мотались за несколько километров в женскую зону и трахали там девок. Естественно, за деньги. А где их взять? Каждый крутился как мог. Я лично таскал в грелке зэкам водку — они платили в пятикратном размере. Однажды сгорел. Застукал меня опер, Рогов Александр Иванович. Очень приличная сволочь! Он долго издевался надо мной, грозил штрафной ротой, затем, как бы между прочим, сказал: «Завтра в зону грузовичок заедет, тормозные барабаны проточить… Ты шмон, конечно, устрой, но не очень старайся. Понял?»

Наутро и впрямь грузовичок подкатывает. Я нырнул в кузов, а там… Мать моя родная, под брезентом, в тряпках, шесть ящиков водки! Что делать? Поднял глаза, на меня Рогов смотрит. Улыбается. А взгляд льдистый, колючий. Спрашивает: «Все нормально, Карнаухов?» «Порядок», — отвечаю. А у самого зуб на зуб от страха не попадает. «Проезжай!» — скомандовал Рогов шоферу. И сам следом пошел, ручкой мне дружеский привет послал. Скотина!

Вот так он меня и повязал. Накрепко. На весь срок. Я, значит, во время дежурства водку в зону пропускал, а он, подлюга за меня деньги собирал. Теперь на «мерсе» ездит, в Москве проживает. Как-то встретились. Он с дружком был. Крепким, жилистым.

Пашей Коростылевым представился. Зашли в ресторан. Выпили. «Паша, — говорит Рогов, — вот благодаря этому парнишке, — указывает на меня, — ты на зоне водочку и попивал». «Очень приятно», — отвечает Паша. И ко мне: «Желаешь продолжить знакомство?» «А почему бы нет?» — говорю. И сдуру дал свой телефон.

Паша позвонил через несколько дней. Мы встретились, и после длительного и обстоятельного разговора, в котором весы склонялись то в мою сторону, то в сторону собеседника, я получил «заказ» — убрать одну сволочь. Не буду размазывать кашу по тарелке и объяснять, почему я согласился. Любое объяснение — это слезы. А Москва слезам не верит.

Первое время я работал в паре с Венькой Гущиным. Три «заказа» прошли нормально, а после четвертого Паша мне говорит: «Венец квасит много, болтает лишнее, жить хочешь — убери». Я Веньку «исполнил» и мне дали нового напарника, Витю Бахреева по кличке Камаз. И здесь до меня, дурака, дошло: мы — шприцы, одноразовые. Использовали — выбросили. И следующий в этой жуткой очереди — я, Федор Карнаухов.

Гражданин начальник, моя ксива, по всей вероятности, вам не поможет: Паша Костыль и Рогов — посредники. Кто заказчик — духом не ведаю. И все-таки пишу вам, исповедуюсь, так сказать. Но надежды, что вы отпустите мои грехи, у меня нет: исповедуются живые, а вы услышите мою исповедь, когда я буду уже покойником. Федор Карнаухов.

Это письмо Волынский обнаружил в нагрудном кармане рубашки убитого, поразмышлял над ним и понял, что ощутимой пользы живой Карнаухов им бы не принес — слишком мало знал, но легче ему от этого не стало: да, он взял киллера, но не сберег, и вся его работа — кошке под хвост.

Скоков же, ознакомившись с письмом, наоборот, пришел в хорошее настроение. Сказал:

— Это свидетельство против Рогова. Причем, в письменном виде и скрепленное личной подписью. — Он вернул бумаги Климову, который тут же спрятал их в свой объемистый кейс. — Но потребуется образец почерка Карнаухова…

— Я уже послал к нему на квартиру человека. Думаю, что пару писем раздобудем. — Климов поморщился. — И что дальше?

Вопрос прозвучал издевательски, и его тайный смысл поняли все. Климов спрашивал: «Господа, не пора ли открыто признаться, что мы зашли в тупик? Или топчемся на месте? Что в принципе одно и то же. Мы должны были уничтожить группировку Тойоты, а его самого упрятать за решетку. Это, так сказать, программа максимум. Мы ее выполнили? Шиш! Мы выявили предателя Рогова, взяли киллера, который неизвестно на кого работал, да узнали, что существует воровской общак. А вот взять этот общак, доказать, что его хозяин вор и бандюга, жила тонка! Нет у нас против него улик и фактов! И, по всей вероятности, не будет! А мы улыбаемся, произносим тосты и без зазрения совести врем друг другу, нагло врем, как коммунисты в свое время: «Не падайте духом, товарищи! Вперед! За следующим поворотом — коммунизм!»

— Костя, я понимаю твое нетерпение, — осторожно возразил Скоков. — Но ты пойми… Мы всю жизнь ловили грабителей и убийц, а сейчас, когда правила игры изменились, мы вынуждены ловить тех, кто стоит за их спиной. Это гораздо труднее. Работа усложнилась. Чтобы вычислить заказчика, необходимо время…

— Заказчика мы вычислили — Тойота! — остановил его Климов. — Я спрашиваю: что дальше?

— Ждать, — раздражаясь, проговорил Скоков.

— Чего? У моря погоды?

— Один японец несколько веков назад наблюдал, как сломалась ветка яблони под шапкой снега. А ивовые ветви, упруго прогнувшись, сбросили снег и остались невредимы. Японец поразмышлял над увиденным и создал «джиу-джитсу», позднее ставшую «дзюдо». И сформулировал принцип: «Поддайся, чтобы победить!»

— Ваш японец создал честный вид спорта, а мы сели за стол с шулерами, — возразил Климов.

— Значит, надо поймать их за руку, — сказал Скоков. — И мы это сделаем, как только они допустят ошибку.

— Опять ждать. — Климов скроил ядовитую усмешечку. — Сколько можно?

— Мы ждем, — сказал Яша, подразумевая себя и Татьяну. Климов его понял и от злости пошел красными пятнами.

— Вы у меня дождетесь, — прошипел он. — Оба дождетесь!

Фраза предназначалась Яшке, но Скоков, который не был посвящен в суть вопроса, принял ее на свой счет. Он мгновенно выбросил руку на стол, сжал пальцы в кулак и голосом тихим, но достаточно твердым произнес:

— Константин Иванович, таким тоном не разговаривают даже с подчиненными!

Родин, видя, что Климов вот-вот взорвется и наговорит лишнего, о чем впоследствии, конечно, будет сожалеть и ходить сам не свой, решил предотвратить назревающий скандал.