Лев Борисович вошел так, как выходил на сцену: с дружеской ослепительной улыбкой и вытянутыми вперед руками, готовыми обнять весь мир.

— Здравствуйте, Семен Тимофеевич! Вы, конечно, не поверите, но… Я был почему-то уверен, что встречу вас здесь.

— Присаживайтесь, Лев Борисович. Очень рад вас видеть!

— Взаимно! Чем могу быть полезен?

Скоков простодушно, бесхитростно улыбнулся.

— Хочу учинить вам маленький допрос. Вы не против?

— Смотря с чем ваш допрос связан.

— С Блонским. Вы давно с ним знакомы?

— Лет тридцать. Если не больше.

— Встречались часто?

— От случая к случаю.

— Когда виделись последний раз?

— В мае. Мы отмечали его день рожденья.

— Торжественно?

— Традиционно — расписали пульку.

— Кто вам составил компанию?

«Вляпался по собственной дурости, — расстроился Скалон. — А врать бессмысленно — проверит».

— Можейко и Красавин.

— Хорошая команда. — Скоков удовлетворенно кивнул и задумался. — Лев Борисович, Блонский не занимал у вас деньги?

— Вы думаете, что он крупно проигрался и кто-то свел с ним счеты? — спросил Скалон. — Это исключено. Илья был крайне осторожный человек. За свою жизнь он выиграл гораздо больше, чем проиграл. Это редкость. Это не каждому удается.

— А каков ваш баланс?

— Пока в минусах. — Скалон вздохнул и налил себе и Скокову водки. — Семен Тимофеевич, откровенность за откровенность… Почему вас это интересует?

— Потому что я занимаюсь этим делом.

— А наша доблестная милиция…

— Гриша в ней разочаровался и обратился за помощью ко мне.

— Значит, у вас теперь два дела — Ракитиной и…

— Дело Ракитиной, считайте, закрыто.

— Вы нашли…

— Я доказал, что ни Блонский, ни его жена к этому делу не причастны.

— А преступник?

— Преступник в скором времени будет арестован.

— У вас не хватает фактов?

— Лев Борисович, есть вопросы, которые задавать не следует. Не потому, что на них трудно ответить, а потому, что задавая их, вы ставите самого себя в неловкое положение. Например: не изменяет ли вам ваша жена?

— Это вы верно заметили, — согласился Скалон и подумал, что если Скоков действительно сыскал человека, виновного в смерти Слепнева и подозреваемого в убийстве Блонского, то он, Скалон, можно сказать, вышел из воды сухим и должен поставить Скокову памятник. При жизни. Ведь он сберег ему имя, оградил от неприятностей и… возможно, оградит в дальнейшем. Вот кого бы в союзники заиметь! За таким мужиком будешь чувствовать себя надежно и прочно, как за каменной стеной.

— За ваше здоровье, Семен Тимофеевич!

— Спасибо.

Они выпили. Скоков взглянул на часы.

— Я, пожалуй, по-английски удеру, не попрощавшись, так что, если хозяин будет спрашивать…

— Не беспокойтесь, я знаю, что сказать…

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Скоков, тепло простился и очень довольный собой и проделанной работой зашагал к выходу.

Звонок раздался в десять часов вечера, когда Климов смотрел вечернюю программу новостей «Сегодня». Он с раздражением покосился на трещавший телефон, дождался второго звонка и снял трубку.

— Я вас слушаю.

— Константин Иваныч?

— Я вас слушаю, — повторил Климов.

— Алексей Васильевич Тюбиков беспокоит. Такси заказывали?

— Заказывал. Вы в каком районе?

— Таганка.

Климов продиктовал свой адрес и сказал:

— Переулок короткий, когда будешь номер дома искать, осматривайся. — Ему ответили саркастическим смешком.

— Не волнуйся, начальник. У меня даже теща на хвосте не сидела!

Тюбикову было за пятьдесят — голова засеребрилась, но выглядел он моложе: худое, резко очерченное лицо, шалые южные глаза, тонкие нервные губы…

— Садись, — сказал Климов, наливая гостю крепкий душистый чай. — Как ты влетел, я знаю… Расскажи, зачем на юг мотался и про разговор с Ягуниным — кто начал.

— На юг мотался — бабки занимать. В Москве поостерегся: глаз много, ушей много, и языки у всех длинные… Ягунина навестил по старой дружбе — чайку попили, за жизнь поговорили… Здесь он мне фотку и засветил…

— За что вы Слепнева приговорили?

— Он нахал, Константин Иванович. Крепкий нахал! Чужих раздевал — ладно, но он и своих не жалел, потрошил, как ку-рей! Ему шептали: остановись, братва осерчает — худо будет! А он свое: я их играть не заставляю, они сами в петлю лезут… В общем, блатные в конце концов не выдержали — снять с пробега! И баста.

— Ваши убили?

— Мы этим не занимаемся, Константин Иванович — за падло. Мы просто бабки отстегнули — и все, с концами.

— Ладно, замнем, — сказал Климов, прекрасно понимая, что лишнего Таксист не сболтнет. Будет говорить только то, что ему выгодно и что не противоречит кодексу чести, который он сам же для себя и выработал. Например, он мог сообщить о факте убийства, но назвать имя убийцы отказался бы наотрез — предательство! Ну где здесь логика?

Тюбиков допил чай, закурил с разрешения хозяина и неожиданно выпалил:

— Сегодня лох объявился, только в другом обличье — моряк торгового флота.

— Где он тебя сыскал?

— Опять во Внукове.

— Играли?

— Нет. Он мне сделку предложил… Я, значит, сдаю ментов, которых мы подкармливаем, а он возвращает мне бабки.

— И ты подписался?

Тюбиков вздохнул и посмотрел на Климова с такой тоской, что последнему все стало ясно — сдал.

— Кого из ментов ты назвал?

— Начальника Внуковского отделения милиции Щупакова.

В памяти Климова мгновенно всплыла крепенькая, ладно скроенная фигурка бывшего чемпиона Советского Союза по самбо в полусреднем весе Анатолия Щупакова. Звание Мастера спорта он получил еще в студенческие годы, поэтому топал по служебной лестнице со скоростью курьерского поезда: в тридцать лет — майор, в тридцать три — подполковник. Ему все прочили блестящее будущее, ибо работник он был неплохой — выдержанный, дисциплинированный, приятный в общении и в меру пьющий, но… Толя сам приостановил свою карьеру — отказался от перевода в главк, заявив, что он — опер и в кабинете ему сидеть тошно и противно. Начальство расценило его заявление как акт скромности и преданности делу, повысило в должности и оставило в покое. А Щупакову только того и надо было. Он давно спелся с внуковскими авторитетами, кормился из их общака, имел машину, квартиру, дачу и считал свое нынешнее положение гораздо более прочным и надежным, чем то, которое занимал бы, бегая в шестерках у министра.

— Деньги он тебе вернул? — спросил Климов.

— Вернул. Но выставил условие… Спросил, каким образом я передаю деньги Щупакову — лично или кладу на счет в банке. Я сказал, что кладу на счет. А он… — Тюбиков витиевато выругался, — значит, мне и говорит: «Ну, тогда рули в банк. Положим вместе. А то ты опять их по дороге проиграешь».

В глазах Климова вспыхнули недоверчивые огоньки.

— И вы поехали?

— Поехали, — кивнул Тюбиков. — И положили.

— На предъявителя?

— Да.

— В какой банк?

— «Лира».

«Что-то здесь не сходится, — подумал Климов. — Толя Щу-паков хоть и мудрый змей, но на сорок шесть лимонов не тянет. Красная цена ему в базарный день — три, ну от силы четыре лимона в месяц, значит, значит… Значит, Тюбиков проиграл общаковские бабки — был вор в законе, а теперь мудак в загоне!»

— Ну и чего ты от меня хочешь?

— Константин Иванович, я подумал, что лох — ваш человек. — Тюбиков тяжело вздохнул. — Ваш?

«Во где собака зарыта! От братвы Тюбиков отмазался — вернул деньги в общак, а вот как отмазаться от лоха, не знает, поэтому и приплелся ко мне. А у меня выбор небольшой… Если я скажу, что лох — наш человек, то эта гнида упадет на колени, признается во всех грехах смертных, но… общак не выдаст. Скажет: «Начальник, я такого слова даже не знаю». Значит, этот вариант исключается…»

— Ошибся ты, Алексей Васильевич. Мастера сыска у нас есть, а вот игроков, которые могли бы с внуковскими гонщиками поспорить, еще не водилось. И не водится.