— Игорь! — Борщевскому пришлось повысить голос. — Вы будете рассказывать это на физических семинарах, а что мне-то делать — здесь и сейчас?

— Ничего, — с неожиданным равнодушием сказал Колодан. — Мы все уже заражены, и вы это чувствуете, просто осознать не хотите.

— Заражены? — нахмурился Борщевский.

— Конечно. Почему вы не желаете понять? Когда Сергей Викторович начал работать с квантовыми чипами, то стал вести расчеты в других гранях и постепенно сам уходил... то есть никуда он отсюда не уходил, напротив, постепенно становился собой-настоящим, а теперь и мы с вами такими становимся.

— Мы с вами? — переспросил Борщевский.

— Мы! С вами! Да. Память. Какая у вас сейчас память? Вы только себя-здешнего помните? И еще. Сколько сейчас времени?

— Три часа семнадцать минут, — сказал Борщевский.

— Отчего ж вы на часы не взглянули? — насмешливо спросил Колодан. — В голову не пришло? А что сейчас на дворе? Ночь? Поглядите в окно.

Борщевский пожал плечами и пошел к окну с видом человека, готового сделать одолжение, но потом и спросить полной мерой за нелепые мистификации. Он оперся о подоконник, раздвинул штору...

У Игоря закружилась голова, у Лиды, видимо, тоже; она покачнулась, и он поддержал ее, но и ей пришлось подставить ему плечо, иначе они оба повалились бы, а может, и нет, скорее всего, мозг уже знал, как ему реагировать на действительность... За окном была ночь, но было и утро, солнце только что взошло, и деревья в саду отбрасывали длинные косые тени, но там был и полдень, и теплынь, и легкое облачко висело в блекло-голубом небе, а на западе солнце близилось к закату, и деревья устало шелестели листьями, готовясь к ночной прохладе, и солнце уже зашло, в небе (облачко куда-то уплыло) высветились первые звезды, и все это было сразу, Игорь услышал, как кричит Лида, она прижалась к его плечу и кричала, ей было страшно, и он тоже крикнул — хотел, чтобы Борщевский задернул штору, вернул в комнату мгновение, человек не может жить во всех временах, мы иначе воспринимаем реальность...

Теперь только так и сможем. Всю реальность и сразу.

Колодан повернулся к Борщевскому:

— Корень из двадцати миллионов семисот одиннадцати тысяч шестисот одного!

— Четыре тысячи пятьсот пятьдесят один, — без запинки отозвался Борщевский. — Черт! Как я...

— Да вот так, — удовлетворенно сказал Колодан. — Мы довольно быстро переходим... Если с такой скоростью, то скоро сможем увидеть Чистякова, так сказать, невооруженным глазом. Тогда и зададите ему свои вопросы. И спросите, что он делал в тот вечер у двери в ванную.

Что-то изменилось не только снаружи, в комнате тоже, Колодан это понимал, чувствовал, знал: если позволить себе расслабиться... Он пытался удержать себя в пределах одной реальности, заставлял смотреть на картину с одной позиции, не поворачивая головы, иначе... он знал, что произошло бы — он увидел бы комнату такой, какой она была год назад, и какой будет тридцать лет спустя, и какая она в другой грани, и в третьей, и в шесть миллионов семьсот одиннадцатой, одна и та же комната, всегда и везде разная, и если он сейчас позволит себе расслабиться, то рехнется от бесконечного разнообразия, мозг откажется... или нет? Он не знал, боялся даже подумать... А Лида... Каково ей...

— Лидочка, — произнес он.

Глаза ее были так близко...

— Все хорошо, — сказала она. — Только не отпускай мою руку, а то потеряемся.

— Всю жизнь? — спросил он.

— Конечно, — ответила она.

Если мы отлепимся друг от друга, то потеряемся и никогда не найдем сами себя, — это Лида говорила или он, или они думали синхронно, или не думали, а понимали друг друга без слов, а может, и этого им теперь не нужно было, потому что в новом для них мире они были единым существом...

— Послушайте, — голос Борщевского резал слух, будто тупой нож. — Давайте решим, что делать, иначе располземся окончательно.

Колодан сидел на диване рядом с Лидой и держал ее руки в своих. Под потолком горела люстра. Все предметы стояли на своих местах. Ночь. Если раздвинуть шторы, за окном будет ночной сад, а в небе луна, ущербный рог...

— Мы все здесь? — спросил Игорь.

— И дедушка, — Лида показала взглядом на тень, мелькнувшую в простенке между книжным шкафом и окном. Тень соткалась из множества точек зрения, из огромного количества Чистяковых из разных граней, будто он сам лепил себя из податливой глины и слепил наконец таким, каким его хотели видеть.

— Дедушка, — Лида стремительно поднялась и обняла старика, прижалась к нему, она плакала, смеялась, что-то шептала, и, похоже, происходило это в нескольких гранях сразу.

Чистяков гладил Лиду по голове и тоже что-то говорил. Сначала звуки сливались для Колодана в невнятное бормотание, но он сумел отфильтровать то, что звучало именно в этой реальности, а остальное убрал, как ненужный фон.

— Все хорошо, Лидуся, — говорил Чистяков. — Сразу к этому не привыкнешь, но уверяю тебя... и вас, молодой человек... вы сможете.

— Здравствуйте, — сказал Игорь. — Вы меня помните?

— Конечно, Игорь! Вы считаете, я могу что-то забыть?

— Ну... — смутился Колодан. — Когда столько сразу...

— Глупости говорите! — рассердился Чистяков.

— Это необратимый процесс?

— Необратимый, — согласился Чистяков. — Можно однажды ощутить себя человеком Многомирия, можно научиться в нем жить. Вернуться невозможно.

— Ну, — задумчиво произнес Колодан, — это вроде бы и так понятно. Из простых физических соображений. Математика в данном случае...

— Я рад, что вам это понятно. Вы любите Лиду?

Вопрос прозвучал неожиданно, но и ответ был дан сразу:

— Да.

— Лида...

— Что, дедушка?

— Ты его любишь?

Скажи «да», думал Игорь. Скажи, ты чувствуешь то же, что я — здесь и сейчас. В этой грани сложилось так — мы должны быть вместе. Скажи «да».

Лида молчала. Я его совсем не знаю, он свалился как снег на голову, он хороший человек, конечно, но почему так сразу, я никогда не думала о... «Вот, — сказала она себе, — это так, я столько лет думала только об одном: как жить, зная, что дед убил папу с мамой. Я любила его и ненавидела, и эти два чувства переполняли меня и не позволяли рождаться ничему больше, но сейчас все разрешилось, я люблю тебя, дедушка, и у меня нет причин ненавидеть Игоря, но... люблю?.. Хочу быть с ним всегда? Везде?»

— Ладно, — махнул рукой Чистяков. — Ты еще не готова, твое дело. Я-то сделал все, чтобы...

Лида поняла. Дед знал, что они с Игорем будут вместе. Дед позвонил Игорю и спас его в этой грани, потому что... Она представила себе мир, в котором Игорь не приезжает утром на дачу, не просит познакомить его с дедом, и ничего потом не происходит, потому что Игоря нет, он погиб, сгорел в тоннеле.

— Ты... тебя могло не быть, — сказала она.

Игорь молчал.

— Я, пожалуй, поеду, — вздохнул Борщевский.

Лида не стала оборачиваться, она прислонилась к груди Игоря, он обнял ее, они смотрели друг в друга, вспоминали, как вместе ездили на юг, в Коктебель... ремонтировали квартиру... летали на Марс и Ганимед в составе международной экспедиции... Лида в больнице... да, плохо, но он рядом, и лучшие хирурги... не из этой грани, здесь таких пока нет... он сумел перенести ее... они вдвоем с дедом сумели... и все хорошо.

— Поезжайте, молодой человек, — сказал Чистяков. — Ничего со мной больше не случится. Да и не случилось ничего, что за чушь, простите. Просто нужно научиться сосредотачиваться. Мы обычно наблюдаем кристалл Многомирия из одной точки. Нужно учиться видеть мир таким, каков он есть, во всем многообразии, а это трудно... На какой-то позиции застреваешь, потом перемещаешься... Вы это почувствовали, верно?

— Пожалуй, — неуверенно произнес Борщевский. — Послушайте, а привидение при чем? Следы эти?

— Ну, — Чистяков смутился, — миры не всегда склеиваются так, как хочешь.

Дверь открылась и закрылась. Колодан увидел луч фонарика, проплывший над дорожкой в направлении ворот.