— Прошу вас! — воскликнул Колодан, но Борщевский все-таки закончил фразу:

—...войти в ванную и столкнуть обогреватель?

— Глупости! — Колодан не мог сдержать возмущения. — Дверь была закрыта изнутри, верно? Как мог...

— Никак, — согласился Борщевский. — Но Лида так думала. Думала, я уверен. Да? — спросил он у Лиды, так и не поднявшей взгляда.

Лида кивнула.

— Как же вы жили с ним все эти годы? — с болью в голосе спросил Борщевский. — Если думали, что это он... Зачем?

Лида сбросила с плеча руку Игоря и сказала:

— Он поругался с папой за день до... Очень сильно. Никогда прежде такого не было. Я так и не поняла, почему... Была у себя, услышала крики, они вообще-то часто ссорились, у деда портился характер, и он... Но такого никогда... Я прибежала, они вцепились друг в друга, папа был сильнее и повалил деда на диван, а он кричал что-то вроде: «Ты, дурак, пожалеешь...» Мамы дома не было, а я... Наверно, тоже кричала... Папа оставил деда и сказал: «Мне-то жалеть не о чем. Никогда не думал, что мы... Прости». Он чуть не плакал. А дед поднялся, сказал: «Ладно, не при ребенке» — и ушел к себе. Больше я его в тот вечер не видела. А маме папа ничего не сказал. Так мне кажется. Потому что вечером мы втроем смотрели посадку «Озириса» на Каллисто, у папы было хорошее настроение, у мамы тоже, и я забыла... постаралась забыть... а вспомнила потом, когда увидела деда возле ванной.

— Как вы жили с ним все эти годы... — повторил Борщевский. Он не спрашивал, он не хотел этого знать.

— Лида, — сказал Игорь. — Давайте я налью вам чаю.

Она кивнула.

Нужно было отлепиться от Лиды, а этого сделать Колодан оказался не в состоянии — неодолимая сила сковывала его движения, они с Лидой стали сиамскими близнецами, срослись боками, он не мог ни встать, ни даже отодвинуться. Борщевский понял, что происходит в его душе, и встал, чтобы самому налить чай.

— Ты его ненавидела? — вырвалось у Игоря.

— Сначала — да. Потом... нет. Когда поняла, что...

— Давай поговорим об этом, — быстро сказал Игорь. — Это — ты имеешь в виду способность деда... как бы точнее выразиться... наблюдать мир по-своему?

— Наблюдать мир по-своему, — повторила Лида. — Примерно так. Он уходил постепенно. Будто отрешался от земного...

— Он не был аутистом...

— Конечно, нет, — вместо Лиды сказал Борщевский и поставил на стол поднос, на котором были три большие чашки с чаем и вазочка с нарезанным лимоном.

— Сахара я не нашел, — повинился Борщевский. — Вы не любите с сахаром? И сахарина нет тоже.

— В банке кончился, — сказала Лида. — Я сейчас принесу пачку.

Она вышла, и Игорь направился следом.

— А вы, Колодан, останьтесь, — тоном Броневого в роли Мюллера из старого, но всем знакомого телефильма, сказал Борщевский. — Не стройте из себя Ланселота, а из меня не делайте Дракона. Надо все выяснить.

— По-моему, уже все ясно, — пожал плечами Колодан.

— Ну и хорошо, — не стал спорить Борщевский. — Вы можете сделать заключение? Типа: все заняли свои места, и Пуаро, обведя присутствующих строгим взглядом...

— Перестаньте! Да, могу.

Лида принесла пачку сахара, насыпала в сахарницу.

— Пойдемте в гостиную, — сказала она. — Не могу здесь... тесно.

Каждый взял свою чашку, Борщевский сел к столу, Лида с Игорем устроились на диване, Колодан поставил свою чашку на пол, а Лида держала блюдце в руках.

— Что теперь будет? — спросила Лида. — Дедушка... он видит нас? Понимает? Может дать знать о себе?

Борщевский и Колодан переглянулись.

— Думаю, да, — не очень уверенно произнес Игорь. — Во всяком случае, он мне звонил, верно? В его математике мы, конечно, не разберемся. Разве что когда квантовые компьютеры станут... но это еще не скоро. Подумать только, самый, наверно, гениальный физик нашего времени, да? Первый, правильно понявший устройство мироздания и сумевший поставить решающий эксперимент. И... ничего об этом не опубликовал, жизнь насмарку... то есть для нашей грани... разве что понимание, что так можно жить.

— Послушайте, — сказал Борщевский. — Давайте по порядку. Если бы Пуаро так, как вы, объяснял, кто убийца, то никто бы ничего не понял.

— Убийцы здесь нет, — Колодан взглядом успокоил Лиду, которая при слове «убийца» едва не уронила чашку. — Как и в моем случае, он хотел спасти. Со мной — получилось. С собственным сыном — нет. К сожалению. Хотите знать, как я все это понимаю? Не претендую на то, что во всем прав. Но в основном... Чистяков занимался исследованиями Многомирия, точнее, многомировой интерпретации квантовой механики. Хью Эверетт, американский физик, в середине двадцатого века выдвинул идею о том, что при каждом взаимодействии элементарных частиц мироздание расщепляется — все теоретически возможные варианты осуществляются, но каждый — в своей вселенной. Эвереттизм долго не признавали, обычная история, особенно когда речь идет о физической идее, способной повлиять на развитие науки. Какой смысл в теории, которую невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть экспериментально? Идея Многомирия снимала главные противоречия в квантовой механике, позволяла решить задачи, раньше казавшиеся неразрешимыми, но выглядела слишком экзотично, чтобы физики сразу приняли ее всерьез.

Возникли две школы — одна, школа Менского, утверждала, что мир един и подобен кристаллу с множеством граней-реальностей, на которые мы можем смотреть с разных сторон. С одной стороны смотришь — человек вышел из дома и пошел вдоль по улице. Смотришь на кристалл с другой стороны и видишь другую грань — человек вышел и пошел через улицу, чуть не попав при этом под машину. Смотришь с третьей стороны — человек и вовсе на улицу не вышел, остался дома смотреть телевизор... Но для того чтобы увидеть все грани, нужно смотреть на мир-кристалл извне, а мы живем внутри, и каждый из нас воспринимает лишь одну грань, ту, в которой сам существует. По Менскому получалось, что Многомирие — штука психологическая, эффект сознательного или бессознательного восприятия, а не физическая сущность, которую можно проверить в эксперименте с помощью прибора.

Была еще школа Лебедева, это физики-традиционалисты. Они не отрицали, что мироздание можно уподобить кристаллу с многочисленными гранями, но полагали, что эти грани — ответвившиеся миры — можно наблюдать и изнутри, каждый из нас может, в принципе, это делать, и мы это делаем — во сне, например, когда сознание свободно путешествует между разными вероятностями нашей же собственной жизни.

Ваш дедушка, Лида, принадлежал к этой школе. Его работы — чистая математика, он пытался решать общие квантовые уравнения, хотел показать, что расщепление волновых функций — процесс не формальный, а реально в мире происходящий. В теории получалось, что любой материальный объект — от кварка и суперструн до звезды, галактики и человека — существует в таком количестве вариантов, сколько всего граней кристалла-мироздания образовалось с момента, когда возник этот объект. Неимоверное, непредставимое количество! Не бесконечное, но близкое к тому. Вы проснулись, и в кристалле Менского образовалась новая грань, потому что возник мир, в котором вы проснулись не в это мгновение, а в следующее. Вы закурили, и возникла грань Многомирия, где вы курить не стали, но вы этот мир и другого себя видеть не можете, это иная грань Многомирия, физической связи с нашим миром у нее нет — запрещено законами сохранения. Долгое время считалось, что изнутри кристалла невозможно наблюдать не то что все, а хотя бы даже две соседние грани. Правда, квантовая теория позволяла происходить флуктуациям — мы переходим из мира в мир, когда миры так близки, что практически друг от друга не отличаются. Скажем, разница только в том, что в одном мире фотон спонтанно породил электрон-позитронную пару, а в другом — нет. Это практически одинаковые миры, и они все время флуктуируют, невозможно даже теоретически определить, в каком из них вы сейчас находитесь... Но для наблюдателя это все равно, он не отличает один такой мир от другого, ему кажется, что он живет в одной вселенной...