Вот выпью, подумал я, и увижу, где нахожусь.

Вслух сказал же:

— Вернешься, Санек, — пути не будет. Плевал я на пиджак... — Завершив, по своему обыкновению, из святого источника: — «А жабо — что нам жабо! Мы уже и без жабо — лыка не вяжем...»

Да-да, та самая фразочка, вы правильно поняли.

Глава 8

Небесное и земное

И было все, что может пожелать человек, то есть решительно все, от разливного пива до бутылочного.

— На брудершафт, ребятишки?

— На брудершафт. Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Машина расплескивала небесную воду, сделавшуюся на краткое время земной, асфальтовой водой, чтобы вот-вот стечь в реку, а там — в море, а в конце концов вновь стать, возвысясь, Водой Небесной и сочетаться с женихом своим, Небесным Воздухом, а нам на маленькой сморщенной черной Земле, наш удел — Огонь; и в нем сгораем...

Вот! Видите? Опять! Что значит вовремя не принятый девиз! Опять она, эта правда! На кой, как выразился Фингал, очередной камешек под колесом моего маршрута, она нужна-то?! Разве поможет она небритому Саньку, которого потрясывает не столько от недостаточной опохмелки, а от страха и непоняток: куда везут? зачем везут? почему этот нездешний мужик в пиджаке... то есть без пиджака уже, почему он такой наглый? почему его слушается сам Серый? почему из трезвиловки выпустили вот так вот неправильно, прям посреди ночи?.. Помогут скрещения Стихий тому же Серому, в круглой, как шар, бритой башке которого тоже каша из непонятностей (их-то я мог примерно определить), и злость, и наверняка что-то еще?.. Помогут тем, кто сейчас живет, дышит, спит, пьет, мечтает, совокупляется, вожделеет, томится, грустит, ржет, рыдает, просто тихо ждет смерти и в этом городе, и в тысячах городах других, по берегам других рек?.. Помогут ли они мне с моими неумолимо истекающими двадцатью четырьмя часами?..

Кстати, о времени. Было еще не очень поздно, и, пока проезжали более-менее центральные районы, на автобусных остановках можно было видеть девчонок в мини-юбках и высоких сапогах.

— Берем парочку? Или одну на всех? Спонсирую! — Уже из чистого озорства я прихлопнул бумажником, но не по спинке сиденья Серого, а — водилы. Имея, правда, некий умысел.

И умысел мой нехитрый не замедлил сбыться.

— С плеча только веник цеплять, — гоготнул тот, и лица я его не увидел, и, забегая вперед, скажу: и не суждено мне было увидеть. — Дома своих навалом. С дровами в лес...

— «И вокруг столько трипперу, что дышать трудно», — поддакнул я, радуясь случаю напомнить о прекрасном.

— Спрячь лопатник, ты! — рявкнул Серый. И парню за рулем: — А ты завали хайло! Начищу обоим!

— Меня всегда убеждали убедительные доводы, — кротко согласился я, хотя из несколько другой оперы.

В окошко смотреть стало решительно не на что. Одноэтажные улицы освещены скупо. Река, наверное, где-то уже рядом.

Дорога развернулась площадью и ею же закончилась. Ошую разлегся сверкающий стеклянный магазин под длинной пятиэтажкой, одесную — желтый дом с белыми гипсовыми колоннами, острым фронтоном и без окон. Имелся также багрово светящийся, как уголь, плотно завешенными изнутри окнами параллелепипед, и из него неслись звуки и вопли музона.

Дальше лежала тьма. В ней заблудились несколько красных, белых, зеленых огоньков.

Ага, подумал я.

— О! — шепотом прокричал Санек у меня под рукой, — он и есть! А говоришь — нездешний. Я сразу понял...

Мы вышли из машины и завернули за угол багровой стены. У высоких ступеней припаркован десяток иномарок. Их освещал сине-зеленый свет от гнутой надписи: «Оазис».

Я хмыкнул:

— Веди нас, хозяин достойный, праны подай нам, воздымем мы кубки во славу богов олимпийских и дома сего!

— Базарь, базарь, — процедил Серый сквозь зубы, не глядя на меня, — щас ты там побазаришь... А ты, слышь, убогий, вали отсюда, последний тебе раз сказано!

— Нет, — уперся я, — Санек со мной!

— Дык, мужики... я, правда, того... я как-нибудь... Холодно в рубашке...

Короткий, как кот лапой, удар. Да много ли надо пьяному — от небритого Санька только тапочки взлетели, а сам он кряхтел и охал под ближней иномаркой.

Кончилось фото, думаю, началось кино. Сделал движение, но тут мне в поясницу уперлось что-то такое убедительное, что порыв мой угас, не начавшись.

К нам спешили от входа двое плечистых в кожанах. Серый помахал им.

— Убери ствол, — тихо проговорил я, не оглядываясь, — а то я ваших телок не попробую. Или хоть посмотрю.

Твердое убралось.

— Не прыгай, вот и посмотришь, а может, попробуешь.

Этот парень казался более миролюбивым, чем Серый. Впрочем, у них не разобрать.

Я полез в бумажник, на ощупь определил купюры: наши, и попросил:

— Не трогай его больше, дай ему... хоть сколько. И отпусти, а?.

Бумажки исчезли.

— Хоть сколько, — передразнили из-за спины, — с бакланов не тянем. Сопли подберет и пусть валит. Иди, куда сказали.

Внутри, куда меня провел один из кожаных вслед за по-хозяйски заспешившим Серым, было много всего. Но — и мне не стыдно в том признаться — при виде барной стойки я только что не облизнулся.

Она сверкала цветами радуги и манила соблазнами земли и неба.

— Вы — люди! — сказал я от всей души. — Делайте со мной чего хотите, но сперва мы выпьем.

А сам лихорадочно соображал, что же это такое минуту назад нащупал в бумажнике.

Твердое, прямоугольное и никак не похожее на любое из того, чему там полагалось быть. Постороннее.

Глава 9

Средь шумного..

И тут мне встречается бабонька, не то чтобы очень старая, но уж пьяная-пьяная... Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Провожатый толкнул меня на табурет у стойки, мимоходом спихнув оттуда кого-то, крикнул потному бармену: «Давай чего скажет!» — и растворился. Мне сразу стало очень хорошо.

Мне стало очень хорошо, и я на языке жестов принялся объяснять, чего мне, собственно, требуется, и что с этим, требуемым, делать, и в какого рода емкость наливать. По ходу дела очи бармена растворялись шире и шире, он даже взглянул куда-то поверх моей головы, словно испрашивая подтверждений вменяемости клиента, и, видно, там подтверждений не получил, однако, после некоторого колебания, продолжил работу по моим указаниям.

Это тоже было хорошо. Значит, меня как привели, так и бросили в питейный рай, потому как — куда мне, действительно, деваться отсюда? Чем не жизнь?

Ну а уж когда я выпил без остановки, с краев до дна, отложив, как ненужное, соломинку, слизнув с губ последние капли, благодарно кивнув, показав пустое вместилище, ткнув пальцем, мол, повторить, — вот тогда у мужика за стойкой не скажу волосы дыбом встали — вставать почти нечему, — но характерная улыбочка промелькнула.

Да, на первый взгляд, смесь страшноватая. Даже не зная ингредиентов, просто по цвету. Вроде нефти с касторкой. Между прочим, на вкус тоже. Но мне необходимо было встряхнуться, и поэтому девиз «Все наверх!» был в данный момент наиболее востребованным. Я и заказал двойную, противу обыкновенной, порцию. По моей личной классификации, что девиз, что порция — все одно, тут дело не в количестве как таковом, ну да это совсем уж тонкие тонкости...

Теперь можно было повернуться к залу.

Зал был длинный, как тоннель метро, и уютный, как дровяной сарай. Народу много, народ примерно одинаковый. Достаточно темно, хотя, в общем, видно. Заканчивается тупиком, где темно совсем. Серого я различил примерно там, в темноте, причем спиной к стойке, а следовательно, ко мне. Столики по сторонам общего прохода в перегородках типа усеченные купе-плацкарт, не доходящие до плеч сидящих. Короче, дизайнеры по интерьеру отдыхают.

Что мне надо, я углядел; «Все наверх!» уже начал действовать.