Язык нес чушь несусветную. Глупую, незаслуженную, злую. Наконец он обиделся, повернулся и пошел. Ноги сами зашагали в другую сторону — мимо Дома офицеров, драмтеатра, на площадь к фонтану. Внутри, не успокаиваясь, бушевал ураган неизведанного чувства, по сравнению с которым вчерашнее желание выглядело как легкий утренний ветерок.

* * *

Простой план сорвался и был заменен на очень простой. Правда, за него грозили серьезные неприятности.

За пятнадцать минут до закрытия музея запрограммированный минибластер вынес окно на втором этаже Путевого дворца вместе с решеткой. Влетевшая петарда разорвалась с громким хлопком, заполняя все вокруг отвратительной дрянью.

Муха под потолком показала мне, как четыре милиционера рванулись к стенду с неприметными железяками позапрошлого века, не обращая внимания на картины великих мастеров живописи. Плотной группой они стремительно двигались к выходу, отстранив по дороге музейного служащего в униформе, который сразу юркнул в неприметную дверь.

Здесь этого хитрого кленга ждали мои быстрые руки. Он даже не успел увидеть меня. Это спасло ему жизнь.

Через минуту можно было считать, что кленги лишились артефакта навсегда. Поднятая по тревоге многочисленная орава бессильна. В руках коренных уроженцев Катарицы бертсики не фонят.

* * *

Электричка на Москву ранним субботним утром была набита до отказа. Более спокойное место для беседы со специально прибывшим резидентом трудно придумать.

— Тебе сильно повезло. Мы никогда не работали так грубо. Кленги не могли ожидать такого. Наши, честно говоря, тоже. Повреждены картины Шишкина и Айвазовского. Архитектурному памятнику нанесен серьезный ущерб. Дома тебя ждут неприятности. Даже пять добытых артефактов вряд ли смогут уберечь от них.

Мои брови удивленно изогнулись. Раз он знает так много, то существенно старше меня в звании.

— Ничего меня не ждет.

Карие глаза резидента смотрели проницательно.

— Пункт один?

— Да.

Мы действительно Великая нация, достойная знаний Большого блунга. Только в нашей Конституции первым пунктом написано: «Главным достоянием нации является личное счастье ее граждан. Государственные интересы не могут стоять на пути личного счастья».

Пальцы набрали знакомый номер на кнопках сотового телефона.

— Да, Аня!

Голос сухой, настороженный, холодный.

— Прости меня!

И сразу все потеплело.

— Ничего, девочка, бывает...

— Нет, не бывает! Ну... не будет. Больше никогда ты не услышишь от меня такого, обещаю!

— Ты сможешь повторить все это при встрече?

Голос улыбался, лучился счастьем.

— Да, вечером.

Телефон вернулся в сумочку. Резидент задумчиво смотрел в окно, потом спросил:

— Чем заниматься собираешься?

— Думаю пойти работать в библиотеку. Так много надо узнать про обычаи этой планеты. В первую очередь местную легенду про Курочку Рябу...

Кира ВЕЛЬЯШЕВА

ОДНАЖДЫ,

В САМОМ КОНЦЕ ВОЙНЫ

Было очень тепло, почти жарко, как будто сама природа, сострадая людям за все ужасы и горести, принесенные войной, спешила отогреть души оставшихся в живых дыханием весны. Апрельский вечер был по-летнему светел и кружил голову запахами довоенной мирной жизни. Однако, когда они приехали в Реутово, стало почти темно; до конечной станции поезд так и не дошел, а снова отправился в Москву, высадив немногочисленных пассажиров на предпоследней остановке.

Небольшая группка приезжих — был уже одиннадцатый час — быстро растаяла в сумраке, а Сергей замешкался, растирая затекшую раненую ногу, и очень быстро остался один на дощатой платформе. Считай, он уже на даче: двадцать минут — и обнимет мать, Лидушку (интересно, какая она стала), дядю Пахома. Он постоял, вдыхая воздух, напоенный черт знает какими выжимающими слезы из глаз, памятными с детства ароматами: где-то сжигали прошлогоднюю листву, где-то недавно ставили самовар, и Сергею вдруг привиделась большая застекленная терраса, стол, накрытый вышитой скатертью, попыхивающий медный самовар и пирог со свежей малиной, и бабуля, разливающая чай. Картина была столь явственной, что он зажмурился; на миг забылось четырехгодовое лихолетье, как будто его и не было — все по-старому: не умерла от голода в Ленинграде бабушка Вера, не погиб под Ленинградом отец.

То ли от воздуха, то ли от воспоминаний закружилась голова, и он, присев на свежеструганную лавочку, закурил — контузия все еще давала себя знать, — а затем, когда прошла дурнота, спустился с платформы и по знакомой тропинке зашагал к дому. Он решил идти лесом — так короче и путь хорошо знаком с детства. Сергей вдруг подумал, как удивительно устроен человек: только сегодня утром он приехал в Москву с Восточной Пруссии, и уже идет, как в детстве, на дачу, а сердце его лишь учащенно бьется, а не разрывается в груди. Просто ему радостно и одновременно грустно от воспоминаний, но страшная усталость притупляет эту радость и грусть.

Утром, когда он ехал с вокзала домой в Южинский, все казалось неправдоподобным сном; не верилось, что позади и война, и боль, и госпиталь, и прощание с знакомой медсестричкой. Ключ от квартиры, который он зашил в гимнастерку, чтобы не потерять, после последнего ранения куда-то задевался, и, подойдя к знакомой двери, внешний вид которой за время его отсутствия почти не изменился, он с замиранием сердца нажал кнопку звонка — четыре раза, как до войны. Дверь почти сразу открыли, на пороге стояла длинноногая, глазастая незнакомая девчушка. Они с удивлением уставились друг на друга, и тут Сергей вдруг понял, что перед ним его соседка Наташка, только теперь это не угловатый, нескладный подросток, а девушка с тщательно уложенными колечками на узком лобике и миловидным личиком с остреньким подбородком. Открылась дверь напротив, и из нее вышла тетя Вера — она мало изменилась, только голова стала совсем седой. Увидев Сергея, Вера Николаевна выронила кастрюльку, всплеснула руками, бросилась к нему, заобнимала, зацеловала, приговаривая сквозь слезы:

— Сереженька, дорогой ты наш, какой ты стал. Что эта проклятая война делает!

Захлопали двери, и вскоре вокруг него столпились все обитатели квартиры, кто оказался в этот субботний день дома: обнимали, жали руки, целовали. От соседей Сергей узнал, что мать и сестра получили его последние письма из госпиталя и, готовясь к приезду сына и брата, сегодня утром уехали на дачу к дядьке Пахому, чтобы устроить там все поудобнее и увезти вчерашнего бойца на природу для поправки.

После бесконечных расспросов и разговоров, вкусного обеда, который на скорую руку соорудили тетя Вера и еще одна соседка, Сергея наконец отпустили. Ключ от комнаты он нашел под стертым половичком — там его обычно оставляли до войны. Он открыл дверь, вошел и узнавал и не узнавал их жилище. Комната показалась очень большой, наверное, потому, что многие знакомые вещи куда-то исчезли — мать с сестрой не уезжали в эвакуацию и в самые тяжелые годы топили печурку, используя мебель вместо дров. В то же время появились новые, незнакомые предметы: вместо двуспальной кровати отца с матерью — тяжелого красивого мастодонта с бесконечными блестящими шишечками — стоял потрепанный черный кожаный диван; исчезла узкая низкая кушетка, на которой он спал мальчишкой; зеленоватую, старинную люстру с бисерными подвесками сменил бумажный самодельный абажур, разрисованный, скорее всего, матерью. Впрочем, Сергею было сейчас не до изменений в обстановке — он вздыхал, впитывал в себя запахи мирного, домашнего очага, его родного дома. Ему даже казалось, что он улавливает знакомый аромат отцовского одеколона. Он стащил сапоги, плюхнулся на услужливо скрипнувший диван; лежал, и комната, и все вещи плыли по кругу перед его открытыми глазами, плыли, успокаивая и убаюкивая, даря его заиндевевшей душе долгожданный покой. Кажется, кто-то из соседей осторожно заглянул в комнату, веки вдруг стали тяжелыми, не хотели подниматься, и он не заметил, как уснул.