Я подмигнул девушке Оксане, но так, чтобы это было незаметно другим.

Сиреневый тем временем увидел стакан. Взял стакан. Пьяный гнев его, казалось, перетек в налитое, отчего уровень вырос пальца на два.

— Ну, с Богом, — выдохнул он, — так, будем говорить, во имя Отца и Сына.

— «Да! — немедленно среагировал я подходящими словами. — Больше выпивайте, меньше закусывайте. Это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма. Взгляните на икающего безбожника: он рассредоточен и темнолик, он мучается, и он безобразен».

Не мучался и не икал здесь никто, поэтому я добавил:

— Мужики, я сумочку оставлю? Еще вернемся, да?

— А то! Без тебя твоего здесь никто не тронет! Мокрый постережет. Ты не смотри, что он будто спит — он все видит!

Что-то неуловимо изменилось.

Я повесил набор на плечо девушки Оксаны и буквально выпихнул ее наружу. Вовремя — мимо моего уха пронеслась короткая монтировка, меня спас только шаг в сторону.

Вскинувшемуся с лавки Сиплому я с хряском впечатал под нос «кленовым листом».

— Падла! Су...

Крик промахнувшегося Сиреневого (я назвал его так за цвет робы) оборвался, когда тою же рукой, на обратном ходу, ему попало в висок. Я услышал треск кости. Черт...

Сиплый копошился, давясь зубами и кровью. Сиреневый дернул пару раз кирзачами и затих. Я поколебался с секунду, рассматривая все так же сидящего с раскрытыми глазами Мокрого. Но вот он моргнул, и мои сомнения исчезли. Все равно теперь.

Еще короткий удар, еще тихий треск височной кости. За третьим, Сиплым, пришлось лезть под шаткий стол с изрезанной ножами столешницей, куда он пытался заползти от меня, подвывая и закрываясь.

Я обтер кастет и опустил его в боковой карман, куда переложил из набора, еще когда только собирались постучаться в бытовку с тремя жаждущими тружениками лома и лопаты.

— Пр-ростые добрые люди, — процедил я. Ну конечно, понятно — заезжий, и бабло должно у него водиться, и девка при нем, и водка. Прикопать такого, никто не хватится. Девку использовать — и туда же. Нар-род. Я сплюнул.

Как всегда в таких случаях, поташнивало. Впрочем, тесная прокуренная бытовка как-то моментально наполнилась медным запахом крови — от этого, может.

Смешаю следующий дезиз «Все проходит» уже на улице, решил я. И вспомнил о девушке Оксане. Вылетел как ошпаренный...

Она спокойно курила на песчаной дорожке метрах в пяти.

— Все? — спросила она, и я даже сперва не понял, о чем это она. А потом понял.

— Сейчас.

Вернулся за сумкой с ингредиентами. По дороге углядел на полке висячий замок, вышел, накинул дужку в проушины, повернул ключ на два оборота, вытащил и закинул в кусты.

— Ничего себе маршрутик получается, да, Оксаночка? Где родство душ? Где взаимопонимание? Где беседы о высоком? Где братская любовь? Время диктует свои законы. Не поэма вам про сто двадцать пятый кэмэ...

В прихваченный со стола пластиковый стакан я налил до половины «Клюковки», половину от половины «Мятного» и долил до краев «Бон аквы».

— Еще бы каплю ангостуровой настойки — и вообще нектар. При невозможности ангостуры допустимо заменить анисом. Не веришь?

— Сколько ты можешь выпить? Не закусывая садишь и садишь. И ночь не спал. А на ногах.

Во взгляде девушки Оксаны, которым она смотрела на меня, была брезгливость пополам с уважением. Тоже по-своему коктейль.

А вот страха не было совершенно. Хороший знак, но все-таки следовало запомнить.

— Нервы, — сказал я. — Знаешь, как протрезвляет? — Выпил. Было очаровательно. — Но я старался говорить о высоком, не станешь же ты это отрицать? О конфетках «Василек»? Об орехов двести грамм? Для дитя...

Девушка Оксана сделала шаг назад. Выбросила сигарету.

— Я поняла, кто ты.

— Да ну? Самому бы мне... Подай-ка сумку.

Девушка Оксана сделала еще два шага в том же направлении.

— Ты шпион. Даже. не бандюк, знаю я их. Кладешь всех подряд.

— Девочка, это-то тебе с какого потолка?.. Шпионами мое поколение бредило. Для вас — агент национальной безопасности какой-нибудь. Шпион и вереницы трупов — не монтируется... Дай сумку, тебе говорю! Ну и таскай сама, если не лень. Повесила на меня лейбл? Пошли теперь.

И повернулся, не заботясь, следует ли она за мною, двинулся в глубь дорожек и памятников. Странно, что никого, кроме нас. Хотя бывает.

Я встал на перекрестке. Девушка Оксана дышала мне в спину.

— Смотри, видишь таблички? Какие улицы у вас так называются? И в какой стороне от них твоя вторая Поречная?

Еще под раскупоренную мной для затравки «Народную» Женя М. сделал ценное сообщение, что для собственного удобства они тут понаписали наименований улиц. Не всех, но многих. Про Вторую Поречную конкретно я спросить не успел, а мои девизы в непосредственной близости от финиша работать отказывались. Любой мог запросто обернуться «стаканом-ластиком», и рисковать я не хотел. Был один-единственный девиз — последний.

— Хотя бы теперь можешь сказать, что мы ищем?

— Могу. Теперь — могу. Броневик! — ляпнул наобум. — Банковский «Форд», бронированный, с грузом золота. Сюда загнали, замаскировали под склеп, давно. И дело закрыто. Умные люди раскопали документы, мобилизовали меня. Никто кроме указать не может. Один я могу. Наша будет десятая часть. Это... много.

— Вре-ошь...

Но я видел, что она мне верит. Почти верит. Очень хочет поверить. Во что-нибудь эдакое. Как из телевизора.

— Кладбище вообще как-нибудь охраняется? Ограда там, милицейский пост, бабульки с цветочками?

— Вход — там, а мы сзади заходили...

Правильно я сделал, что посмотрел на девушку Оксану, хотя главное увидел дальше.

— Сумку! — крикнул я шепотом. — Быстрее же! Не оборачивайся!

И прыгнул к ней, а она, дурища этакая, все же обернулась, и тогда...

Глава 17

Светлые будни

И тут началась история, страшнее всех, виденных во сне: в этом самом переулке навстречу мне шли четверо. Я сразу их узнал, я не буду вам объяснять, кто эти четверо... Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Впереди по аллейке, названной с присущим гробокопателям мрачным юмором «пер. Светлый», и пусть двадцать раз светлее переулки есть в том городе, навстречу нам шли Риторический и Аденоид. Шли рядышком, шерочка с машерочкой, и разница лишь — что у Риторического была неряшливо перевязана голова, а Аденоид двигался, слегка кособочась, будто аршин проглотил, но внутри у него этот аршин переломился и выгнул Аденоиду спину и отклячил поясницу. Ну, как обычно после резиновой пули в позвоночник.

А так они были похожи, как братья, — пистолеты у обоих.

Седовласый ГГ приближался справа по кладбищенской дорожке «ул. Весенняя», едва, правда, перебирая ногами, просто перекрывал путь к спасению, и оружия у него, по-моему, не наблюдалось, а наблюдалась некая сумка-пакет, довольно объемистая, отчего-то бросившаяся в глаза. Шел он тоже в неестественной позе. Тоже в спину, значит.

Ну а сзади, когда я затравленно обернулся, из-за домика-бытовки вышел сам-друг, не кто иной, как Горилла Вася. Этот выглядел импозантнее всех. Рожу Гориллы Васи перекосило на сторону, была она восхитительно разноцветной, нашлепка марлевого тампона в перекрестье пластыря смотрелась необходимой нотой снежного диссонанса в общей мрачной опухлости.

Из средств убийства при Васе имелись его лапы, и сапиенти, как говорится, сат.

Все это я увидел и осознал во мгновение ока — пользуясь несколько старомодным выражением. Девушка Оксана еще договаривала свое «Оооо-ой... а я уже сорвал с ее плеча сумку с набором, саму девушку Оксану развернул куда следовало и потащил за собой. Как называлась эта дорожка, я рассмотреть не успел. Да и — куда кроме? Если не знаешь, куда бежать, или просто больше некуда — беги налево.

Они выстрелили — щелкнуло по черной полированной глыбе впереди нас. Пробегая, я выщерблин на мраморе не увидел. Ага.