Килгор Траут был похож на моего отца.

Как я уже говорил, Траут был ответственным за звуковые эффекты. Вернее, за единственный звуковой эффект на всю пьесу, который должен был прозвучать в самый последний момент последней сцены последнего акта. Траут, напомню, называл театральные постановки «рукотворными времетрясениями». Так вот, в постановке в «Занаду» он должен был привести в действие допотопный паровой свисток с фабрики «Indian Head Mills». Слесарь-сантехник, тоже член Пембрукского клуба маски и парика, очень похожий на моего брата, установил этот радостно-скорбный свисток на баллон со сжатым воздухом, перекрытый специальный вентилем. Собственно, то же определение подходит и к самому Трауту, каким он предстает в своих произведениях: радостно-скорбным.

Разумеется, многим актерам, не занятым в спектакле «Эйб Линкольн в Иллинойсе», хотелось так или иначе поучаствовать в постановке и хотя бы «подудеть» в эту здоровую медную дуру. И особенно после того, как они увидели это чудо и услышали, как оно верещит, когда слесарь-сантехник самолично привел свисток в действие на генеральной репетиции. Но больше всего им хотелось, чтобы Траут почувствовал, что у него наконец-то есть дом, что он член большой дружной семьи, где его ценят и уважают.

Не только актеры из Пембрукского клуба маски и парика, не только сотрудники дома отдыха, не только члены местных подразделений общества анонимных алкоголиков и анонимных игроков, проводившие свои встречи в танцзале «Занаду», не только побитые жизнью женщины, дети и старики, которые нашли здесь приют, были благодарны Килгору Трауту за его ободряющую и целебную мантру, которая помогала им выстоять в тяжелые времена: «Вы были больны, но теперь вы здоровы, и еще столько всего надо сделать!» Ему был благодарен весь мир.

Для того чтобы Траут не растерялся и не пропустил тот момент, когда надо включить свисток – а он очень боялся, что у него ничего не получится, и он все испортит своей семье, – слесарь, похожий на моего брата, стоял за спиной у Траута и держал руки у него на плечах. Он должен был мягко сдавить плечи старого фантаста, когда тому придет время дебютировать в шоу-бизнесе.

Действие последней сцены пьесы происходило на железнодорожном вокзале в Спрингфилде, штат Иллинойс, 11 февраля 1861 года. Авраам Линкольн, которого в том спектакле играл полуафроамериканский праправнук Джона Уилкса Бута и которого по ходу пьесы только что выбрали президентом Соединенных Штатов, покидает свой родной город и отправляется в Вашингтон, округ Колумбия, да поможет ему Господь. Это было самое тяжелое время в истории страны.

Он произносит речь, которую Линкольн произнес на самом деле: «Я не могу передать, как мне грустно с вами расставаться. Я всем обязан этому городу и вам, добрым и благожелательным людям, которые здесь живут. Я сам прожил здесь четверть века и превратился из юноши в зрелого человека, почти старика. Здесь родились мои дети, и один из них здесь похоронен. И вот теперь я уезжаю отсюда и не знаю, когда вернусь – и вернусь ли вообще».

«Меня избрали на пост президента в то время, когда одиннадцать наших суверенных штатов объявили о своем намерении отделиться от федерации и угроза войны день ото дня все возрастает».

«Я принимаю на себя тяжкий груз обязательств и буду стараться исполнить свой долг. Я готовился к этому и пытался понять, что именно все это время объединяло американские штаты в единое целое, не давая федерации распадаться? Какой принцип, какая великая идея лежала в основе этого союза? Я верю, что это не просто желание колоний отделиться от родины. Это мечта о свободе, воплощенная в Декларации независимости, давшей свободу людям этой страны – и надежду всему остальному миру. Да, эту мечту люди лелеяли с давних времен: что когда-нибудь они сбросят цепи и обретут свободу в дружестве и братстве. Мы добились демократии, и теперь вопрос в том, насколько она жизнеспособна. Сможет ли она выжить?»

«Может быть, эта мечта о свободе – всего лишь красивый сон. Может, уже приближается тот страшный миг, когда мы проснемся, и сон закончится. Если так, то, боюсь, он закончится навсегда. Я убежден: у людей никогда больше не будет такой великолепной возможности воплотить в жизнь мечту о свободе, какая была у нас. Возможно, нам следует признать горькую правду и согласиться, что наши идеалы свободы и равенства уже устарели и поэтому обречены. Я слышал притчу об одном восточном правителе, повелевшем своим мудрецам придумать фразу, которая бы подходила к любой ситуации и оставалась бы истинной во все времена. И мудрецы сумели придумать такую фразу. Вот она: «И это пройдет».

«В тяжкое время печалей и бедствий эта мысль служит нам утешением: «И это пройдет». И все же… давайте верить, что это не так! Давайте жить и доказывать, что мы все-таки можем менять этот мир, и что мораль, разум и совесть для нас – не пустые слова, и мы сделаем все, чтобы обеспечить условия для процветания каждой отдельной личности, общества и государства, которое движется только вперед. И пусть так будет всегда, до скончания веков…»

«Я предаю вас заботам Всевышнего и надеюсь, что вы помянете меня в своих молитвах… Прощайте, друзья и соседи».

Актер, игравший Кавану, армейского офицера, сказал: «Пора отправляться, господин президент. Садитесь в вагон». Линкольн заходит в вагон, а толпа на перроне поет «Тело Джона Брауна». Актер, игравший кондуктора, помахал фонарем.

Именно в этот момент Траут и должен был привести в действие свисток – и он замечательно справился. Когда опустился занавес, за сценой кто-то всхлипнул. Этого не было в пьесе. Это был экспромт. Это было красиво. Это был Килгор Траут.

Поначалу все наши беседы на пикнике после спектакля были какими-то сбивчивыми и неловкими, мы говорили таким извиняющимся тоном, словно английский был для нас неродным языком. Мы как будто оплакивали Линкольна – и не только Линкольна, но и смерть американской риторики.

Еще одним двойником на пикнике в «Занаду» была Розмари Смит, костюмер «Маски и парика» и мать Фрэнка Смита, ведущего актера труппы. Она была вылитой Идой Янг, внучкой бывших рабов, которая работала у нас в Индианаполисе, когда я был маленьким. Ида Янг с дядей Алексом сделали для моего воспитания не меньше, чем папа с мамой.

У дяди Алекса не было двойника. Ему не нравились мои сочинения. Я посвятил ему «Сирен Титана», а дядя Алекс сказал: «Ну, молодежи, наверное, понравится». Не было двойника и у тети Эллы Воннегут Стюарт, папиной двоюродной сестры. Они с мужем, Керфутом Стюартом, владели книжным магазином в Луисвилле, штат Кентукки. Они не продавали мои книги, потому что считали, что у меня не язык, а сплошное непотребство. Так оно и было, когда я только-только начинал.

Но у многих усопших, которых я бы не стал возвращать к жизни, даже если бы мог, в тот вечер на пляже был свой двойник: у девятерых моих учителей из Шортриджской средней школы, у Феба Харти, который, когда я учился в выпускном классе, нанял меня написать текст рекламы подростковой одежды для универмага «Блокс», у моей первой жены Джейн, у моей матери и у моего дяди Джона Рауха, мужа еще одной папиной двоюродной сестры. Дядя Джон рассказал мне историю нашей семьи в Америке, которую я потом напечатал в сборнике «Вербное воскресенье».

Я сам лично слышал, как двойник Джейн, элегантная молодая женщина, преподаватель биохимии в Университете Род-Айленда в Кингстоне, сказала: «Я уже жду не дождусь, что будет дальше!» Она сказала так о спектакле, и потом – о закате солнца.

В тот вечер на пикнике в 2001 году двойники были только у мертвых. Артур Гарви Ульм, поэт и секретарь «Занаду», сотрудник Американской академии искусств и литературы, был небольшого росточка, с огромным носом – в точности, как мой фронтовой друг Бернард В. О’Хара.

Моя жена Джил была, слава Богу, среди живых и присутствовала на пикнике во плоти, как и Нокс Бергер, мой одногруппник из Корнеллского университета. После второй неудачной попытки западной цивилизации покончить с собой Нокс стал редактором литературного отдела в журнале «Collier’s», где каждую неделю печатали по пять рассказов. Именно Нокс подыскал мне хорошего литературного агента, полковника Кеннета Литтауэра, первого пилота, предпринявшего воздушный налет на окопы в Первую мировую войну.