Сотто Воче[16], гость на свадьбе, стоящий с краю, шепчет на ухо своему соседу: «Лично я предпочитаю не суетиться со всеми этими церемониями. Я просто нахожу женщину, которая меня ненавидит, и дарю ей дом».

Его собеседник отвечает, глядя на жениха, который целует невесту: «Все женщины – психопатки. Все мужчины – придурки».

Верный домашний слуга, тот самый старый сморчок, давший название пьесе, тихо плачет, стоя за кадкой с фикусом. Его зовут Скротум[17].

Монику до сих пор мучает вопрос, кто оставил дымящуюся сигару прямо под датчиком пожарной сигнализации в картинной галерее академии буквально за пару минут до того, как нас всех снова накрыло свободой воли. Прошло почти десять лет! Какая разница, кто это был? Что изменится, если мы это узнаем? И зачем нам вообще это знать? Зачем нам знать, что это за белая штука в птичьих какашках?

Килгор Траут затушил сигару о блюдце. Он давил, и давил, и давил, как он позже признался нам с Моникой, словно эта несчастная сигара была виновата не только в том, что включилась пожарная сигнализация, но и во всем тарараме, творившемся снаружи.

«Худое колесо скрипит громче всех», – сказал он.

Траут сказал, что осознал всю абсурдность собственных действий только тогда, когда снял со стены картину, чтобы долбануть углом рамы по вопящему датчику, и тут сирена заткнулась сама собой.

Он повесил картину на место и даже поправил ее, чтобы она висела ровно. «Мне почему-то казалось, что это важно, чтобы картина висела ровно, – сказал он. – Мне было приятно, что у меня есть возможность навести хоть какой-то порядок в хаотичной Вселенной».

Траут вернулся в фойе, надеясь, что оцепеневший охранник уже вышел из ступора. Но Дадли Принс по-прежнему стоял столбом, уверенный, что если он пошевелится, то снова окажется в тюрьме.

Траут вновь заорал ему прямо в ухо: «Хватит спать! Просыпайся! Тебе снова дали свободу воли, и еще столько всего надо сделать!» И все в таком духе.

А в ответ – тишина.

И тут Траута осенило! Вместо того чтобы упирать на свободу воли, в которую он сам не верил, он сказал вот что: «Ты был болен. Ты сильно болел. Но теперь ты здоров. Ты сильно болел. Но теперь ты здоров!»

И эта мантра сработала!

Траут мог бы стать великим рекламщиком. То же самое говорили и об Иисусе Христе. Основа всякой успешной рекламы – обещание, в которое хочется верить. Иисус обещал лучшую жизнь после смерти. Траут обещал то же самое, но здесь и сейчас.

Ментальное трупное окоченение Дадли Принса начало потихоньку оттаивать! Траут ускорил процесс оживания, велев Дадли Принсу щелкать пальцами, топать ногами, высовывать язык, двигать задницей и все в таком духе.

Траут, у которого даже не было аттестата о полном среднем образовании, стал реальным доктором Франкенштейном!

Тетя Рей, жена дяди Алекса Воннегута – того самого, который учил меня, что в моменты, когда с нами случается что-то хорошее, обязательно надо сказать вслух и с чувством: «Как же здорово, правда?», – считала мужа придурком. Я так думаю, в Гарвардском универе его тоже считали придурком. Когда он только-только туда поступил, его спросили, почему он приехал учиться в Гарвард аж из самого Индианаполиса. Потом дядя радостно всем рассказывал, что он ответил: «Потому что мой старший брат учится в Массачусетском технологическом институте».

У дяди Алекса не было детей. Он не держал дома оружие. Но зато у него была огромная библиотека, и он постоянно ее пополнял, покупал новые книги и давал мне почитать – но, конечно, не все подряд, а только самое лучшее. Он частенько зачитывал мне вслух наиболее интересные отрывки, и каждый раз ему приходилось долго искать нужную книгу. И вот почему: его жена, тетя Рей, про которую говорили, что у нее легкая форма аутизма, постоянно переставляла книги на полках – аккуратными «лесенками» по размеру и цвету томов.

Так что, к примеру, о сборнике статей своего обожаемого Г. Л. Менкена дядя мог сказать так: «Кажется, он был зеленый. Где-то такой высоты».

Когда я был уже взрослым, сестра дяди Алекса, моя тетя Ирма, однажды сказала мне: «Все мужчины в роду Воннегутов до смерти боятся женщин». Ее братья уж точно боялись ее как чумы.

Слушайте дальше: для дяди Алекса его гарвардское образование не было призом за победу в дарвиновской борьбе за выживание, как это воспринимается в наши дни. Собственно, он и не рвался никого побеждать. Его отец, архитектор Бернард Воннегут, отправил сына в Гарвард, чтобы тот приобщился к культуре. И дядя Алекс действительно приобщился. Пусть подкаблучник, пусть всего-навсего скромный страховой агент, он всегда был человеком культурным во всех отношениях.

Я бесконечно ему благодарен: и ему самому, и, наверное, косвенным образом, Гарвардскому универу, каким тот был когда-то. Именно дядя Алекс научил меня находить радость в хороших книгах, иногда очень-очень смешных – он показал мне еще один способ радоваться жизни, несмотря ни на что.

Судя по всему, книги в том виде, как их любил дядя Алекс и как люблю я: незапертые ларцы со скрепленными листами бумаги, испещренной чернилами, – отживают свой век. Уже сейчас мои внуки читают в основном с экрана.

Нет, нет, нет, подождите минуточку!

Когда книги только появились, они были такими же сугубо утилитарными приспособлениями для хранения и передачи информации, как и новейшие чудеса из Силиконовой долины, хотя эти первые книги делались из едва обработанных природных материалов. Но без всякого умысла, по чистой случайности – может быть, из-за их веса и плотности, из-за их ощутимой вещественности, которая так восхитительно сопротивляется всяческим манипуляциям, – книги стали для нас чем-то большим. Они увлекают наши глаза и руки, а за ними – наш разум и душу в некое духовное пространство навстречу удивительным приключениям, о которых могут уже не узнать мои внуки. Если это случится, мне будет очень и очень жаль.

Вот такая пикантная подробность: один из величайших поэтов и один из величайших драматургов нашего века – оба всячески отрицали, что они родом со Среднего Запада, а именно из Сент-Луиса, штат Миссури. Я имею в виду Т. С. Элиота, который под конец жизни изъяснялся в точности, как архиепископ Кентерберийский, и Теннесси Уильямса, который учился в Университете имени Вашингтона в Сент-Луисе и в Университете штата Айова, а под конец жизни изъяснялся в точности, как Эшли Уилкс из «Унесенных ветром».

Да, все правильно: Уильямс родился в штате Миссисипи, но его семья переехала в Сент-Луис, когда ему было семь. Он сам выбрал себе имя Теннесси, когда ему было уже двадцать семь. А до этого его звали Томом.

Кол Портер родился в Перу, штат Индиана. «Ночь и день»? «Начало танца»? Неплохо, неплохо.

Килгор Траут родился в больнице на Бермудских островах, где его отец Реймонд собирал материалы для своей докторской диссертации о вымирающих бермудских орланах-белохвостах. Единственное сохранившееся гнездовье этих огромных птиц с характерным синеватым оперением, самых крупных из всех морских крылатых хищников, располагалось на Скале мертвеца, крошечном вулканическом островке в самом центре печально известного Бермудского треугольника. За исключением этого гнездовья, остров был абсолютно необитаем. Кстати, Траут был зачат именно на Скале мертвеца, где его папа с мамой проводили медовый месяц.

Кстати, об этих бермудских орланах. Вот такой интересный факт: насколько можно судить, в стремительном сокращении их популяции были виновны не люди, а самки самих же орланов. Раньше, предположительно – на протяжении нескольких тысячелетий, самки высиживали птенцов, заботились о них, а потом учили летать. Причем учили весьма незатейливым способом: попросту спихивали подросших птенцов со скалы.