Потом смешал и отнес напитки в прихожую. Роуз, не сняв пальто, лежала на винтовой лестнице и смотрела в ажурный, словно глазурованный свадебный торт, потолок.

– Я зажег горелку, – сказал Бен. – Скоро прогреется.

– Мне кажется, я потеряла способность чувствовать, – сказала Роуз. – Все вокруг утратило смысл. Слишком много для меня.

– Не забывайте дышать, – сказал Бен. – В сложившихся обстоятельствах это немало.

Роуз с силой вдохнула и выдохнула.

Сказать по правде, Бен тоже ощущал себя не в своей тарелке. Ему чудилось жуткое присутствие третьего – и это была не тень Джоэла Килрейна, а призрак его двенадцати миллионов. Ни он, ни Роуз не могли и слова вымолвить, чтобы не отвесить боязливый, нервный кивок в сторону наследства Килрейна. А между тем миллионы Килрейна – одних процентов тысяча долларов в день – наслаждались их страхом, отпуская комментарии, превращая самое невинное замечание в пошлое и гадкое.

– Ну вот, мы на месте, – сказал Бен, подавая Роуз стакан.

– И мы, и мы, – подали голос двенадцать миллионов.

– Двое сонных людей… – начал Бен.

– А вот мы никогда не дремлем, – вклинились миллионы Килрейна.

– Странная штука судьба, – заметил Бен. – Взяла и свела нас сегодня.

– Кхе-кхе-кхе, – отчетливо, словно несмазанные петли, проскрипели миллионы Килрейна, не скрывая сарказма.

– И что прикажете делать с этим домом и остальным? – спросила Роуз. – Я простая, обычная девушка.

– А мы простые, обычные двенадцать миллионов зеленых, – последовал комментарий.

– С такими девушками я встречался в старших классах, – сказал Бен.

– Только у них не было двенадцати миллионов, – не преминули заметить миллионы Килрейна.

– Мне хватало того, что я имею, – продолжала Роуз. – Окончила курсы сиделок, сама зарабатывала себе на жизнь. У меня были славные друзья и зеленый «Шевроле», за который я почти выплатила кредит.

Двенадцать миллионов презрительно фыркнули.

– И я помогала людям.

– За двенадцать миллионов баксов любой помочь горазд, – снова встряли миллионы Килрейна.

Бен сделал жадный глоток. Роуз последовала его примеру.

– Мне кажется, ваши чувства заслуживают уважения, – сказал Бен.

– А нам кажется, кто-то хочет развести бедняжку, если она не поумнеет, – съязвили двенадцать миллионов.

Бен закатил глаза.

– А трудности, что толку о них говорить? У вас свои трудности, у меня свои, и неважно, сколько у нас денег. Если задуматься, на свете нет ничего важнее любви, дружбы и желания помогать людям.

– Ну, деньжата еще никому не помешали, – заметили двенадцать миллионов.

Бен и Роуз одновременно заткнули уши.

– По-моему, этому мавзолею не помешает немного музыки, – заметил Бен.

Он вышел в гостиную, поставил пластинку на огромный патефон и прибавил громкости. На миг Бену показалось, что он заставил миллионы Килрейна заткнуться. На миг он вообразил, что способен воспринимать Роуз такой, какой она была: юной, нежной и привлекательной.

А затем двенадцать миллионов затянули под музыку:

Денежки, деньжата, хрусты, чистоган,

Звонкая монета, баксы, черный нал.

Денежки, деньжата, милые мои,

Капиталы, зелень…

– Потанцуем? – спросил Бен резко. – Роуз, хотите танцевать?

Они не танцевали. Просто прижимались друг к другу под музыку в углу гостиной. Бен раскинул руки, благодарно приняв Роуз в свои объятия. Она была нужна ему. С его бакалейной лавкой, его долгами только женская ласка могла вернуть Бену цельность.

И он знал, что нужен Роуз. Сплетая руки, Бен обретал жесткость и выпуклость. Роуз доверчиво льнула к скале, которой он стал.

Растворяясь друг в друге, голова к голове, они почти перестали слышать гвалт, который производили миллионы Килрейна, резвившиеся в свое удовольствие, подпевая, отпуская шуточки, изо всех сил стремясь перетянуть одеяло на себя.

Чтобы сохранить хоть какую-то приватность, Бен и Роуз говорили шепотом.

– Странная штука время, – заметил Бен. – Должно быть, это следующее великое открытие, которое ждет науку.

– О чем ты?

– Порой два года пролетают, словно десять минут, а иногда десять минут тянутся, как два года.

– Когда?

– Например, сейчас.

– Сейчас? – Судя по тону Роуз, она давала Бену понять, что спрашивает не всерьез, давно уловив направление его мысли. – О чем ты?

– Мне кажется, будто мы танцуем много часов подряд. Словно я знал тебя всю свою жизнь.

– Забавно.

– А что чувствуешь ты?

– То же самое, – пробормотала Роуз.

Бена унесло в прошлое, в день школьного выпускного, когда детство кончилось, уступив место досадному проклятию взросления. В тот день все дороги лежали у его ног. И сейчас время словно повернуло вспять. Все еще впереди, а его девушка – самое прелестное существо на земле. И все хорошее только начинается.

– Роуз, – сказал Бен, – у меня чувство, будто я вернулся домой. Ты понимаешь?

– Понимаю, – ответила Роуз.

Она откинула голову, закрыла глаза.

Бен наклонился поцеловать ее.

– Смотри не подкачай, – встряли миллионы Килрейна. – Это тебе не что-нибудь, а поцелуй на двенадцать миллионов долларов.

Бен и Роуз замерли.

– Если разделить двенадцать миллионов на четыре губы, получится три миллиона на губу, – не унимались двенадцать миллионов.

– Роуз, я… – начал Бен, но сказать ему было нечего.

– Он хочет сказать, что любил бы тебя, – продолжали гнуть свое двенадцать миллионов, – даже если бы одни проценты с твоего состояния не составляли тысячу долларов в день. Даже если бы само состояние не свалилось как снег на голову. Даже если бы он не был гол, как сокол, и его не тошнило от одной мысли о работе. Хочет сказать, что любил бы тебя, даже если бы не нуждался в деньгах так отчаянно, что способен различать их запах. Даже если бы всю свою жизнь не мечтал рыбачить в тропических водах на собственной яхте «Кросби Стрипер», попивая холодный «Шлиц»!

Миллионы Килрейна набрали воздуха.

Бен и Роуз отпрянули друг от друга, их руки упали.

– Хочет сказать, что любил бы тебя, хотя сам сотни раз говорил, что единственный способ заполучить большие бабки – это на них жениться!

Миллионы Килрейна приготовились нанести решающий удар. Впрочем, в нем не было нужды. Момент был упущен и валялся под ногами, пуча пустые мертвые глаза.

– Наверное, уже поздно, – сказала Роуз Бену. – Большое спасибо за горелку и остальное.

– Был рад помочь, – кивнул Бен с несчастным видом.

И тут двенадцать миллионов нанесли последний удар.

– Он любит тебя, Роуз, несмотря на то, что тебя не назовешь ни умницей, ни красавицей. Несмотря на то, что никто на свете – старый биржевой спекулянт не в счет – никогда тебя не любил!

– Спокойной ночи, – сказал Бен. – Спите крепко.

– Спокойной ночи, – ответила Роуз. – Сладких снов.

Всю ночь Бен проворочался на узкой кровати, составляя список достоинств своей избранницы, и каждая из ее добродетелей была куда соблазнительнее двенадцати миллионов долларов. В волнении он даже содрал со стены кусок обоев.

Когда наступил рассвет, Бен твердо знал, что поцелуй заглушит голос двенадцати миллионов. Если они с Роуз поцелуются, наперекор всем гадостям, что будут петься им в уши, то докажут, что их любовь сильнее всего на свете. И будут жить счастливо, пока смерть не разлучит их.

И Бен решил застать Роуз врасплох, сразить ее своей мужественностью. Ведь, несмотря ни на что, они обычные парень и девушка.

В девять утра Бен приподнял массивный молоток на двери коттеджа Килрейна. И позволил ему опуститься. Удар эхом прокатился по всем девятнадцати комнатам.

Бен натянул одежду для охоты на моллюсков, став неуклюжим, как дровосек. На нем были болотные сапоги, две пары брюк, четыре свитера и злодейская черная кепка. Вилы он держал, словно боевой топор. Позади стояла корзина, набитая парусиновыми мешками.