Сыпала изморозь, серая, липкая. Я подумал, что могилка старика, облепленная снегом, хорошо выйдет на фотографии и, пожалуй, даже пригодится для обложки моей книги День, когда наступил конец света.

Смотритель кладбища объяснил мне, как найти могилы семьи Хониккеров.

– Сразу увидите, – сказал он, – на них самый высокий памятник на всем кладбище.

Он не соврал. Памятник представлял собой что-то вроде мраморного фаллоса, двадцати футов вышиной и трех футов в диаметре. Он был весь занесен мокрым снегом.

– О, черт! – сказал я, выходя с фотокамерой из машины. – Ничего не скажешь – подходящий памятник отцу атомной бомбы. – Меня разбирал смех.

Я попросил водителя стать рядом с памятником, чтобы сравнить размеры. И еще попросил его соскрести снег, чтобы видно было имя покойного.

Он так и сделал.

И там, на колонне, шестидюймовыми буквами, ей-богу, стояло одно слово:

МАТЬ

30. Легла ты спать

– Мама? – не веря глазам, спросил водитель. Я еще больше соскреб изморозь, и открылся стишок:

Молю тебя, родная мать,

Нас беречь и охранять.

Анджела Хониккер

А под этим стишком стоял другой:

Не умерла – легла ты спать.

Довольно плакать и рыдать.

И нам не плакать, а смеяться,

Тебе в ответ лишь улыбаться.

Фрэнклин Хониккер

А под стихами в памятник был вделан цементный квадрат с отпечатком младенческой ручки. Под отпечатком стояли слова:

Крошка Ньют

– Ну, ежели это мама, – сказал водитель, – так какую хреновину они поставили на папину могилку? – Он добавил не совсем пристойное предположение насчет того, какой подходящий памятник следовало бы поставить там.

Могилу отца мы нашли рядом. Там, по его завещанию, как я потом узнал, был поставлен мраморный куб, сорок на сорок сантиметров.

ОТЕЦ –

гласила надпись.

31. Еще один Брид

Когда мы выезжали с кладбища, водитель такси вдруг забеспокоился – в порядке ли могила его матери. Он спросил, не возражаю ли я, если мы сделаем небольшой крюк и взглянем на ее могилку.

Над могилой его матери стояло маленькое жалкое надгробие. Впрочем, особого значения это не имело.

Но водитель спросил, не буду ли я возражать, если мы сделаем еще небольшой крюк, на этот раз он хотел заехать в лавку похоронных принадлежностей, через дорогу от кладбища.

Тогда я еще не был боконистом и потому с неохотой дал согласие.

Конечно, будучи боконистом, я бы с радостью согласился пойти куда угодно по чьей угодно просьбе. «Предложение неожиданных путешествий есть урок танцев, преподанных Богом», – учит нас Боконон.

Похоронное бюро называлось «Авраам Брид и сыновья». Пока водитель разговаривал с хозяином, я бродил среди памятников – еще безы-мянных, до поры до времени, ничьих надгробий. В выставочном помещении я увидел, как развлекались в этом бюро: над мраморным ангелом висел венок из омелы. Подножие статуи было завалено кедровыми ветками, на шее ангела красовалась гирлянда электрических елочных лампочек, придавая памятнику какой-то домашний вид.

– Сколько он стоит? – спросил я продавца.

– Не продается. Ему лет сто. Мой прадедушка, Авраам Брид, высек эту статую.

– Значит, ваше бюро тут давно?

– Очень давно.

– А вы тоже из семьи Бридов?

– Четвертое поколение в этих местах.

– Вы не родственник доктору Эйзе Бриду, директору научно-исследовательской лаборатории?

– Я его брат. – Он представился: – Марвин Брид.

– Как тесен мир, – заметил я.

– Особенно тут, на кладбище. – Марвин Брид был человек гладкий, вульгарный, пронырливый и сентиментальный.

32. Динамитные деньги

– Я только что от вашего брата, – объяснил я Марвину Бриду. – Я – писатель. Я расспрашивал его про доктора Феликса Хониккера.

– Такого чудака поискать, как этот сукин сын. Это я не про брата, про Хониккера.

– Это вы ему продали памятник для его жены?

– Не ему – детям. Он тут ни при чем. Он даже не удосужился поставить камень на ее могилу. А потом, примерно через год после ее смерти, пришли сюда трое хониккеровских ребят – девочка, высоченная такая, мальчик и малыш. Они потребовали самый большой камень за любые деньги, и у старшего были с собой стишки, они хотели их высечь на камне. Хотите – смейтесь над этим памятником, хотите – нет, но для ребят это было таким утешением, какого за деньги не купишь. Вечно они сюда ходили, а цветы носили уж не знаю сколько раз в году.

– Наверно, памятник стоит огромных денег?

– Куплен на Нобелевскую премию. Две вещи были куплены на эти деньги – дача на мысе Код и этот памятник.

– Динамитные деньги, – поразился я, подумав о взрывчатой ярости динамита и совершенном покое памятника и летней дачи.

– Что?

– Нобель ведь изобрел динамит.

– Да, чего только не бывает…

Будь я тогда боконистом и распутывай невероятно запутанную цепь событий, которая привела динамитные деньги именно сюда, в похоронное бюро, я бы непременно прошептал: «Дела, дела, дела…»

Дела, дела, дела, шепчем мы, боконисты, раздумывая о том, как сложна и необъяснима хитрая механика нашей жизни.

Но, будучи еще христианином, я мог только сказать: «Да, смешная штука жизнь».

– А иногда и вовсе не смешная, – сказал Марвин Брид.

33. Неблагодарный человек

Я спросил Марвина Брида, знал ли он Эмили Хониккер, жену Феликса, мать Анджелы, Фрэнка и Ньюта, женщину, похороненную под чудовищным обелиском.

– Знал ли я ее? – В его голосе зазвучали трагические нотки. – Знал ли я ее, мистер? Конечно же, знал. Я хорошо знал Эмили. Вместе учились в илиумской средней школе. Были вице-председателями школьного комитета. Ее отец держал музыкальный магазин. Она умела играть на любом инструменте. А я так в нее втюрился, что забросил футбол, стал учиться играть на скрипке. Но тут приехал домой на весенние каникулы мой старший братец Эйза – он учился в Технологическом институте, – и я оплошал: познакомил его со своей любимой девушкой. – Марвин Брид щелкнул пальцами. – Он ее и отбил, вот так, сразу. Тут я расколошматил свою скрипку – а она была дорогая, семьдесят пять долларов, – прямо об медную шишку на кровати, пошел в цветочный магазин, купил там шикарную коробку – в такой посылают розы дюжинами, – положил туда разбитую скрипку и отослал ее с посыльным.

– Она была хорошенькая?

– Хорошенькая? – повторил он. – Слушайте, мистер, когда я увижу на том свете первого ангела, если только Богу угодно будет меня до этого допустить, так я рот разину не на красоту ангельскую, а только на крылышки за спиной, потому что красоту ангельскую я уже видал. Не было человека во всем Илиуме, который в нее не влюбился бы, кто явно, а кто тайно. Она за любого могла выйти, только бы захотела. – Он сплюнул на пол. – А она возьми и выйди за этого голландца, сукина сына этого! Была невестой моего брата, а тут он явился, ублюдок этот. Отнял ее у брата вот так! – Марвин Брид снова щелкнул пальцами. – Наверно, это измена родине и неблагодарность, и вообще отсталость и серость называть покойника, да еще такого знаменитого человека, как Феликс Хониккер, сукиным сыном. Знаю, все знаю. Считалось, что он такой безобидный, такой мягкий, мечтательный, никогда мухи не обидит, и плевать ему на деньги, на власть, на шикарную одежду, на автомобили и всякое такое, знаю, как он отличался от всех нас, был лучше нас, такой невинный агнец, чуть ли не Иисус Христос, разве что не Сын Божий.

Доводить до конца свою мысль Марвин Брид не собирался, но я попросил его договорить.