Мой неувядающий интерес к жизни сотрудников «Дженерал электрик» оказался таким глубоким и иррациональным, что, думаю, у него есть какие-то генетические корни. Возможно, я родился с каким-нибудь внутренним механизмом, который заставляет меня любить людей, с которыми я долго работаю бок о бок. Мы ведь только начинали взрослую жизнь, и в других обстоятельствах нам стоило держаться друг друга и дорожить нашими отношениями, ведь нам предстоял долгий совместный путь.
Но «Дженерал электрик» придерживалась дарвиновского подхода к системе свободного предпринимательства, поэтому нам пришлось конкурировать, а не дружить.
Другие люди, как я слышал, тоже бывают иррационально привязаны к тем, с кем их в ранней молодости столкнула судьба. Так бывает.
Одним из моих наиболее близких друзей в «Дженерал электрик» был Олли М. Лайон. Позже он стал вице-президентом рекламного агентства «Янг и Рубикам», но вскоре решил вернуться в родной штат Кентукки, чтобы продавать фермерам силосные башни новой конструкции. Эти башни были почти герметичными, так что силос не кис, не гнил и вредители его не портили.
Жену Олли Лавину я любил не меньше его самого. После переезда в Кентукки она скончалась от рака поджелудочной железы. Перед смертью она завещала, чтобы я произнес речь на ее похоронах. «Пусть попрощается со мной», — сказала она. Я выполнил просьбу.
Лавина просила меня присутствовать на церемонии.
Это самая трудная ее просьба. Хотя, с другой стороны, что тут такого? Она лишь хотела, чтобы я сказал слова прощания, как старый друг, — за всех старых друзей.
Я скажу их сейчас. Просто потому, что не уверен, что смогу сказать их позже, что меня послушается язык. Так вот: прощай, дорогая Лавина.
Все. С этим покончено. Покончено для всех нас.
Часто на похоронах люди сожалеют о своих действиях — не нужно было говорить усопшему того, делать сего. Здесь другой случай. В этой церкви нет места сожалениям.
Почему? Мы всегда относились к Лавине с любовью и уважением. Почему мы это делали? Особый талант Лавины состоял в том, что ее поведение не оставляло нам иного выхода, кроме как относиться к ней с любовью и уважением. Это ее величайший прощальный подарок: урок, как относиться к другим, чтобы единственным возможным ответом для них оставались любовь и уважение.
Среди нас есть человек, которому не нужны уроки Лавины. Это ее духовный брат-близнец, который любил ее сильнее, чем мог осознать. Это Олли Моррис Лайон.
Между прочим, Олли и Лавина были крестьянами.
Они добились успеха и счастья в уродливом промышленном городе Скенектади в штате Нью-Йорк — там я с ними познакомился. Тогда они были ненамного старше Мэри и Филиппа, представляете? Потом они жили в Нью-Йорке, наслаждались жизнью, как все дети джазового века. Молодцы! Но в душе они оставались фермерами. Фермер Олли и его жена.
Теперь жена фермера умерла. Я рад, что они вернулись сюда до ее кончины.
Жена умерла первой.
Такое случается, и часто, — но всегда кажется нарушением естественного порядка вещей. Разве все мы, включая детей, не были уверены в том, что Лавина всех нас переживет? Она была такой здоровой, такой энергичной, такой красивой, такой сильной. Она должна плакать на наших похоронах, а не наоборот.
Может, она еще придет. Она постарается. Поговорит с Богом об этом, я уверен. Если в раю кому и сделают поблажку, то это будет Лавина.
Я сказал, что она была сильной. Мы все так говорим. Приближается двухсотлетие независимости нашей страны, и мы можем сказать, что своей кажущейся силой Лавина напоминала женщину из легендарных американских поселенцев. Теперь мы знаем, что она лишь притворялась сильной — никто из нас не способен на большее. Можно, конечно, всю жизнь притворяться сильным, что и делала Лавина, и тогда на тебя будут полагаться люди. Они могут позволить себе иногда вести себя по-детски.
Молодец, дорогая Лавина. И ты помни, Лавина, как ты позволяла себе быть маленькой девочкой.
Она росла в Пальмире, штат Иллинойс, и была младшим ребенком в семье. Ее приучили оставлять на кухне записку, если после школы она пошла к кому-то в гости. В один прекрасный день на кухне оказалась записка:
«Я ушла куда захотела».
Мы любили тебя.
Мы любим тебя.
Мы всегда будем любить тебя.
Мы еще встретимся.
Я хочу признаться: из всех американских поэм сильнее других меня трогают те, что говорят просто и открыто о причудливых формах, в которые выливается невероятное безразличие Америки. Именно поэтому я считаю «Антологию Спун-ривер» Эдгара Ли Мастерса отличной книгой.
У меня варварский вкус, признаю. Поскольку мне нечего терять, добавлю, что мне доставляет удовольствие и пронзительная невинность многих поэм, которые в последнее время кладут на музыку в стиле кантри.
Вчитайтесь, к примеру, в слова песни «Выпуск 57-го», популярной несколько лет назад:
Томми стал механиком,
Нэнси — секретарь,
Харви продает цемент,
А Мэгги держит бар,
Джерри водит самосвал,
Шарлотта — мужиков.
Дон решил, что жизнь — провал,
И просто тихо пьет.
Закончив школу в пятьдесят седьмом,
Надеялись весь мир мы изменить
Своим трудом, своим умом;
Что мы добро в мир принесем,
И, может быть, мы мир спасем,
Закончив школу в пятьдесят седьмом.
Уолтер — страховой агент,
Рэнди — прокурор,
Мэри — безработная,
Чарли метет двор,
Бен сошел с ума в весну,
Колин хлеб печет,
Джо у Марка увел жену,
А Марк свел с жизнью счет.
Закончив школу в пятьдесят седьмом,
Лишь отзвенел звонок,
Мы все пошли своим путем.
Вкус жизни узнаешь потом,
Когда перешагнешь порог,
Закончив школу в пятьдесят седьмом.
Эллен учит химии,
Фрэнк теперь банкир,
Майк рабочий на заводе,
Обижен на весь мир.
Пегги служит Богу,
На ней церковный хор.
Колин лесорубом стал,
В руках его топор.
Закончив школу в пятьдесят седьмом,
Надеялись весь мир мы изменить
Своим трудом, своим умом;
Что мы добро в мир принесем,
И, может быть, мы мир спасем,
