Приземлился в Латвии, на нашей территории. Парашют скрутил, держу под мышкой. Смотрю, впереди одиночный дом. Подошёл, навстречу мне выходит крестьянин. Спрашиваю: «Немцы есть?» – «Нет. Закурить есть?» В кармане у меня был металлический портсигар. Достаю, смотрю, а передняя крышка помята – пуля срикошетила. Так что этот портсигар спас мне ногу. Закурили. Он говорит: «Пошли, я угощу молоком». Отрезал свежеиспечённого душистого хлеба и налил кружку молока.
Вдруг в дом входят трое молодых парней с красными повязками: «Мы комсомольцы. Видели, как ваш самолёт взорвался и упал на землю. Мы нашли обломки и неразорвавшиеся бомбы». – «Не может быть. Я к этому месту тридцать минут летел без бомб». – «Пойдёмте, сами убедитесь». Пошли в лес – недалеко, метров 500–600. Смотрю, лежат голубые кислородные баллоны – они их за бомбы приняли. Четыре баллона, на меня и штурмана, – чистые, а ещё два забрызганы кровью и уже подсохшими мозгами. Значит, стрелка, скорее всего, убило в воздухе, и надо его тело искать. Мы с комсомольцами рассредоточились. Он лежал на небольшом пригорке… руки раскинуты, мне сначала показалось, что живой. Подошёл, посмотрел – у него снарядом наполовину снесена голова. Я говорю двоим из этих парней: «Сколько до села?» – «Километра полтора-два». – «Идите в село, возьмите лопаты, выроем могилу, похороним его здесь». Они ушли.
Подходит ко мне парень постарше, тоже с повязкой, видимо, руководитель этих ребят-комсомольцев: «Сейчас звонил в район, сообщил им обстановку. Мне секретарь райкома сказал, чтобы вы со мной приехали к нему». Пошли мы на асфальтовую дорогу. Он остановил полуторку, мы приехали в район. А во дворе райкома полная суматоха – вытаскивают несгораемые шкафы, жгут бумаги. Немцы где-то близко! Мы сели в приёмной на диване, я даже уснул. Потом нас вызвали, я всё рассказал. Говорю: «Мне нужен документ, что я был у вас. А то как я приду в полк без самолёта и экипажа?» Он дал секретарю задание написать документ, поставить печать. Говорит: «Позвонили из посёлка. Лесник сделал гроб. Похоронили вашего стрелка. Так что вам туда ехать не надо. Мы вас отправим на машине до станции, а потом вы поедете на поезде к своему аэродрому». Так и сделали.
На станции в Новых Сокольниках иду по перрону, смотрю, идёт мой штурман. Я говорю: «Ты как сюда попал? Почему выпрыгнул без команды?» – «Думал, что самолёт горит и вы убиты. Я решил прыгать». Я ему не поверил, но возражать не стал. У него рука на подвязке: «Что у тебя с рукой?» – «Когда шёл лесом, пистолет был наготове, и по дороге навстречу шёл немецкий офицер. Я выстрелил, убил его наповал, но он тоже успел выстрелить и пробил мне руку». Мне всё это показалось не очень убедительным. До аэродрома добрались на другом поезде. Приехали в полк. Я рассказал командиру полка. Говорю: «Я с ним больше летать не буду». Мне потом дали другого штурмана, летал с другими штурманами.
Вот такая история первой катастрофы. Мне дали десятидневный отпуск, и я поехал на родину. Там меня мать блинами кормила. Вернулся и снова начал летать. А потом нам дали вывозные полёты ночью, и стали летать ночью в любых метеоусловиях. Правда, в самом конце войны был один вылет на Кёнигсберг днём. Только один вылет. А так всё время летали ночью.
В первые месяцы войны полк понёс большие потери. Уже к третьему вылету девятки стали собирать из разных эскадрилий. Вскоре стали летать звеньями, а потом и одиночными самолётами. Вот тут много самолётов потеряли. Осенью, во время битвы за Москву, мы стояли под Рязанью, такой аэродром Дягилево. Летали одиночно днём. В полку в то время оставалось всего два самолёта. Один новый, другой старый. Причём старый был как бы закреплён за моим экипажем, и мы летали постоянно, а на новом экипажи летали по очереди. На этом «летающем гробу» не работал авиагоризонт, не было подачи СО2 в баки, не было антиобледенительной системы, механический выпуск шасси, винты имели только два положения – малый и большой шаг. В общем, старая рухлядь.
Штурман у меня был довольно шустрый, пошёл к командиру полка. «Что командир полка сказал?» – «Завтра мы не летаем, полетит экипаж Фёдорова». Мы думаем, завтра не летаем, встали, позавтракали, пошли расписали пульку. Решили играть в преферанс. Только мы разыгрались, вбегает стрелок-радист: «Командир полка сказал в лётном обмундировании на КП!» Ёлки-палки! Карты долой! Этот Фёдоров был трусоват. Накануне прошёл дождь, на аэродроме были лужи. Он зарулил в какую-то лужу и якобы не может вырулить. Командир принял решение и послал за мной. И мы ещё один вылет сделали на этом «летающем гробу», как мы его называли. Следующий вылет делали уже на новом самолёте. А этот долго не пролетал. Прошло два или три вылета – и его не стало, сбили. О нём ничего не известно, так и остались без вести пропавшими.
– Полк не отводили на переформировку?
– Полк не отводили никогда, но постоянно прибывало пополнение по 4–5 экипажей. Вывозил их в основном я, поскольку считался хорошим инструктором. Сначала днём полётов 15–20 сделаем, в зависимости от того, как пилотирует молодой лётчик. Потом ночью – несколько полётов: он в передней кабине (штурмана), я – в пилотской. Вижу, что окреп, значит, выпускаю самостоятельно. Причём первые вылеты он делает не со своим штурманом, а с опытным. Если обошлось нормально, тогда выпускаем со своим штатным штурманом.
– Как вам Ил-4?
– Отличный самолёт. Единственный большой недостаток – скорость маловата. Ему бы километров 50 прибавить, тогда бы идеальный был самолёт. На мой взгляд, и продольная и поперечная устойчивость у него нормальная. Молодые экипажи брали тонну бомб – 10 соток в бомболюк. Опытные экипажи брали больше – 10 соток плюс одна 250-килограммовая. Слетал с нею – в следующий раз пятисотка. Справился с этой нагрузкой – две пятисотки. Получалось 2 тонны.
У меня был отличный самолёт Ил-4. Сказал командиру полка: «В следующий раз возьму три пятисотки». – «Оторвёшься?» – «Оторвусь». Мы стояли в Мигалово под Калининым. Там бетонка длиной 1000 метров. Подвесили мне три пятисотки. Весь полк вышел посмотреть – оторвётся Белоусов или нет. Разбегаться начал метров за семьдесят до полосы на максимальном режиме. Держу самолёт. Ил-4 на взлёте разворачивался вправо, потому что винты левого вращения. Главное – вовремя его остановить. Если уж пойдёт, тогда не остановишь. Пробежал всю полосу, оторвался метрах в пятидесяти за ней. Взял немного триммерочек, и он так мягко пошёл, пошёл, метров 30–40 набрал, максимал выключил. Ещё набрал высоты – газ прибрал, чтобы моторы не перегружать.
Никто в полку ни до, ни после такой вес не брал, потому что этот мой хороший самолёт молодой лётчик вскоре подломал. Мы с того аэродрома перебазировались в Шаталово. Я в первом эшелоне перегонял другой самолёт, а мой новый был на ремонте. Я оставил одного молодого лётчика, говорю: «Потом перегонишь в Шаталово». Там была гудронная полоса, а перед полосой – овраг. Он снизился так, что о кромку оврага стукнулся колёсами, подломал шасси и сел на брюхо. Подъехал заместитель командира дивизии Герой Советского Союза Щелкунов, такой грубый мужик, надавал лётчику по мордам. Его, конечно, восстановили, но самолёт потерял свои качества. На другом самолёте я не рискнул брать три пятисотки.
– Отказы техники были?
– Только один раз был отказ. Летели из Кинешмы. Подлетая к Мигалово, смотрю, у меня давление масла на правом двигателе к нулю. Радист: «Командир, масло пробивает из правого мотора». Я глянул – вся плоскость в масле. А у нас бомб было две по 250 и 10 соток – полторы тонны. Сбросили на пассив на озеро недалеко от аэродрома. Сотки не взорвались, 250-килограммовые взорвались. Заходим. Нам прожектор не зажигают, решили, что немец пришёл. Второй заход. Даём ракету. Так и не зажгли. Я включил свой прожектор на левой плоскости. Сели нормально. Оказалось, что разъединился петрофлекс и масло выбило. А так сколько летал на дальние цели, отказов ни разу не было.
– Потери ориентировки случались?
