– Позови, пожалуйста, детей, Эдгар! – крикнула она высоким тоненьким голосом. – Обед будет готов через двадцать восемь секунд.

Прокричав в сгущающиеся сумерки имена детей, Эдгар вернулся к Ванде.

– Послушай, Ван, здесь не в тебе дело. Как перед богом говорю тебе – ты в этом не виновата. – Он попытался обнять ее сзади, но она выскользнула из его объятий и принялась переставлять что-то на плите, хотя переставлять там ничего не требовалось. Все делалось при помощи часового механизма.

Звякнул колокольчик, щелкнул часовой механизм, и гудение плиты прекратилось.

– Позови детей, пока не остыло, – сказала она.

– Они уже идут. – Эдгар опять попытался обнять ее, и на этот раз она позволила ему это. – Послушай, – нежно сказал он, – так уж устроен этот мир, Ван, – я и этот мир. В этом мире я ни на что не гожусь. Ни на что, кроме кррахов, так же будет и с моими детьми. А человеку необходимо иногда взбрыкнуть, иначе и жить-то не захочется. А для такого тупицы, как я, единственное, что остается, – это дурные вещи. Нет, Ван, нехороший я человек, совсем нехороший!

– Да нет, это я ни на что не гожусь, – устало сказала Ванда. – Никому я не нужна. Ты или даже маленькая Долорес могли бы поддерживать в доме порядок и все остальное, это так легко теперь. А тут я еще так растолстела, что, кроме детей, меня никто и любить не станет. Мать у меня была толстой и бабка тоже, я думаю, это: просто у нас в крови; но они-то были нужны кому-то, они на что-то годились. Но тебе-то, Эд, я не нужна, и ничего ты поделать не можешь, раз ты разлюбил меня. И раз уж таким сотворил тебя господь, как он сотворил всех мужчин, то сам-то ты здесь ничего не поделаешь, – она посмотрела на него с любовью и жалостью. – Бедняга ты.

Долорес и Эдгар-младший влетели в комнату, а Эдгар и Ванда, немного успокоившись, рассказали ребятишкам про шаха.

Скоро и эта тема была исчерпана. За обедом только ребята болтали и только они прикоснулись к еде.

– Кто-то из вас заболел? – спросил Эдгар-младший.

– Мама неважно себя чувствует. У нее болит голова, – сказал Эдгар.

– Да? Очень болит, мама?

– Нет, совсем немножко, – сказала Ванда. – Это пройдет.

– А как ты, папа? – сказал Эдгар-младший. – Ты сможешь играть сегодня в баскетбол в павильоне?

Эдгар не отводил взгляда от тарелки.

– Да я бы не прочь, – пробормотал он. – Но пообещал Джою сыграть с ним в шары сегодня вечером.

– Джою Принсу?

– Да, Джою Принсу.

– Почему, папа, – сказала Долорес, – мы ведь видели сегодня мистера Принса у Глоков, и он сказал, что собирается на баскетбол.

– Ничего подобного! – сердито сказал Эдгар-младший. – И ты помалкивай. Нечего соваться в разговор, если не понимаешь. Он ничего этого не говорил.

– Нет, говорил! – упрямо твердила Долорес. – Он сказал…

– Долорес, милая, – вмешалась Ванда, – я уверена, что ты не так поняла мистера Принса.

– Да, – сказал Эдгар-младший, – я точно помню, он сказал, что собирается идти играть в шары с папой. Сестренка все перепутала, мама. – Руки его дрожали, и он, неловко потянувшись, перевернул стакан с молоком. Они оба с отцом вскочили, пытаясь поймать стакан, пока он не скатился со стола. Младший Эдгар поймал стакан, и, когда его глаза встретились с глазами старшего Эдгара, тот увидел, что они полны ненависти.

– Мне кажется, я сегодня чересчур устал для игры в шары, – сказал Эдгар. – Думаю, что сегодня я лучше останусь и погляжу с мамой телевизор.

– Нечего из-за меня отказываться от развлечений, – сказала Ванда. – Я прекрасно посижу дома и одна.

Раздался резкий стук в оконное стекло, и Хэгстромы, выглянув, увидели шаха Братпура, который своими унизанными перстнями пальцами стучал по стеклу. Он только что вернулся из павильона к своему лимузину перед домом Хэгстромов модели М-17.

– Брахоуна! – весело выкрикнул шах. Он помахал рукой. – Брахоуна, такару.

– Живите! – перевел Хашдрахр.

XVIII

Наступила среда. Пол рано утром подъехал к своей ферме и подробно проинструктировал мистера Хэйкокса. Мистер же Хэйкокс в ответ заявил, что он отнюдь не служанка.

Однако Пол в ответ на это дал понять мистеру Хэйкоксу, что он будет делать то, что ему велено, или уберется отсюда, и еще раз потребовал, чтобы работа была сделана должным образом. Это было важно для Пола, потому что для постепенного перевоплощения Аниты все должно было быть в идеальном порядке.

– Вы, наверное, воображаете, что за свои деньги можете купить кого угодно, а он будет для вас делать все, что вам заблагорассудится, черт побери, – сказал мистер Хэйкокс. – Ну что ж, на этот раз вы ошиблись, доктор. Вы можете взять свой докторский диплом и…

– Я совсем не собираюсь выгонять вас.

– Вот и не выгоняйте!

– В последний раз говорю вам, если вы не сделаете мне это одолжение…

– Почему же вы так сразу не сказали?

– Чего не сказал?

– «Сделайте мне одолжение».

– Ну хорошо, сделайте мне одолжение…

– В качестве одолжения и только на этот раз, – сказал мистер Хэйкокс. – Я, конечно, не служанка, но я умею быть хорошим другом.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности. Не стоит говорить об этом.

Днем Анита позвонила Полу и спросила, что ей следует надеть.

– Что-нибудь старое.

– Деревенская вечеринка?

– Не совсем так, но что-то вроде этого. Оденься как для сельской вечеринки.

– Пол, сейчас, когда поездка на Лужок уже на носу, не думаешь ли ты, что нам следовало бы воздержаться от таких вещей?

– Лужок не похороны.

– Но может стать ими, Пол.

– Давай на сегодняшний вечер забудем о Лужке. Сегодня должны быть только Пол и Анита, а все остальные пусть катятся ко всем чертям.

– Это очень легко сказать, Пол. Это, конечно, очень здорово и вообще, но…

– Но что? – спросил он уже с раздражением.

– Ну, я не знаю, мне не хочется быть назойливой, но мне кажется, что ты слишком легкомысленно относишься к Лужку и к своей должности капитана Команды Синих.

– А что же мне, по-твоему, следовало бы делать?

– Неужели тебе не нужно было бы потренироваться или еще что-нибудь? Я хочу сказать, что тебе следовало бы побольше спать и соблюдать правильную диету и немного побегать после работы. А может, и количество сигарет сократить, как ты думаешь?

– Что?

– Ты должен быть в форме, если Команда Синих собирается выиграть.

Пол рассмеялся.

– Послушай, Пол, тут совсем не над чем смеяться, Шеферд говорит, что он видел, как создавались и рушились карьеры в зависимости от того, как люди вели себя, будучи капитанами команд на Лужке. Шеферд совсем бросил курить.

– Можешь передать ему, что я принялся за гашиш, чтобы это ускорило у меня реакцию. Тогда мяч, брошенный им, будет выглядеть как детский воздушный шарик над столом в гостиной. Сегодня же вечером мы отправляемся на прогулку.

– Хорошо, – печально сказала она. – Хорошо.

– Я люблю тебя, Анита.

– Я люблю тебя, Пол.

И к тому времени, как он приехал домой, Анита была уже готова. Теперь это была не владетельная синьора, а аккуратная, игривая, как котенок, девушка в хлопчатобумажных брюках, закатанных выше колен. Она надела одну из рубашек Пола, белые тапочки, красный носовой платок был повязан вокруг шеи.

– Так хорошо?

– Отлично.

– Пол, я никак не пойму, что это готовится. Я позвонила в Кантри-Клуб, но они ничего не знают о деревенских вечеринках. Ничего мне не сказали также и в клубах Албани, Трои и Скенектеди.

Пол знал, что Анита терпеть не может всякие неожиданности и не выносит своей неосведомленности в любом положении.

– Это частная вечеринка, – сказал Пол. – Только для нас двоих. Сама увидишь, когда придет время.

– Я хочу знать сейчас.

– Где наш юбилейный мартини?

Столик, на котором кувшин со стаканами обычно дожидался его прихода, был пуст.

– Я ввела сухой закон для тебя до самого возвращения с Лужка.